Свети яро, Колояро

Своего — это пожалуйста, это сколько угодно, а вот за чужого можно и всей деревней огрести.

❊

— …и разгневалось Колояро и наслало на племя Протово ввосьмеро великий мор, и несли они наказание за грехи свои. И все повымерли, — закончил я песнь своими словами. — Поняла?

— Да-а, — неопределенно отозвалась сектантка.

— Повтори заповедь. — потребовал я, скрестив руки на груди.

— Не яди тело мое, ни плодов моих, ни корней моих, а кто будет есть…

— А кто будет ясти, сей умрет. — поправил я умиленно.

По такому случаю вытребую у старосты молочную матку.

Обратил отступницу смиренными речами обратно в благую веру, это вам не сусь чихнул. Старосте небось опасная еретичка на селе тоже не нужна.

❊

— А почему хворост можно, а падалицу нельзя? — пыхтела под вязанкой хвороста отступница.

— Хочешь в яростынь, в рясе ходить и Слово Ярое изучать? Там тебе всё-о расскажут. — пообещал я, не оборачиваясь.

Еретичка хихикнула сзади. Я сплюнул. Опасные речи она больше при других не вела, но каяться и не думала, — я умаялся за ней приглядывать, чтобы запретное в рот не тащила.

В благодарность бродяжка изводила меня бредовыми вопросами, хуже несмышленого ребятенка.

Из сарая меня выпустили вместе с бродяжкой в довесок. Вместо молочной матки за все мои заботы староста наградил меня отступницей, наказав приглядывать за бабой и учить ее Слову Ярому. Вот спасибочки, вот ведь ладненько, злился я про себя, ведя нежданное прибавление домой. Еще мне ереси в хозяйстве не хватало.

И как в воду глядел — ереси-то стало вдоволь.

Сектантка производила ересь неустанно, как пчелы мед. Жаль, ересь на продажу не свезешь и на мясо не намажешь, я бы уже первым богатеем стал.

❊

Только я пристроился на ночь глядя стругать из чурочки фигурку Девки-Краснолепки, как бродяжка ввалилась в избу и высыпала на стол кучу сора. Я чуть не сплюнул, разглядев какие-то ветки, плоды, колосья, в общем, все, что бабы суют в венок на Живояр.

Сектантка, не обращая на меня внимания, начала раскладывать сор по кучкам.

Потом подозвала меня — я уже успел вырубить из деревяшки грубую форму — и попросила:

— Покажи, пожалуйста, что из этого всеблагое?

Я хмыкнул и подсел к столу.

— Значитца, так. Давай записовай.

Бродяжка обрадованно плюхнулась напротив, растянула старую тряпку и зачем-то послюнила перо, обмакнутое в давленую ягоду черновки. Я покачал головой. Эту, видать, только могила исправит.

— Трава, — начал я, показывая на пучок. — Дык ест, прася ест, а люди ни-ни.