Рубедо

Перед глазами колыхалось огненное марево, силуэты – белые женщин и черные мужчин – рассыпались фрагментами, никак не собрать воедино.

– На заседании парламента поговаривали, – с охотой откликнулся рассказчик, поворачивая меловое лицо, окаймленное траурной бородкой. – Кому знать, как не им?

– Клевета!

Бокал хрустнул и упал на ковер, блеснув надколотым боком.

– Милый! – Марцелла вскинулась следом, обвила руками, точно плющом.

– Оставь! – все смазалось – вазы, свечи, перья, сюртуки, мундиры, лица.

– Да есть ли дело? – пожал плечами рассказчик. – А, впрочем, это был герр Бауэр.

– Бауэр… – повторил Генрих. Один из прихвостней Дьюлы, мошенник и казнокрад. – Не тот ли, что недавно вернулся с курорта, где безуспешно лечил сифилис?

Кто-то сдавленно хихикнул. Генриха трясло, к запахам применивался новый – запах горелой древесины. Просто очередная иллюзия, вызванная нервозом и гневом. И все вился и вился над ухом встревоженный шепот Марцеллы:

– Забудь, прошу! Вот, обними меня! Целуй!

И сама тянула жадно-гибкие руки, бесстыдно льнула, пьяно дышала в губы.

– Он ответит за клевету, – сказал Генрих. – Они все.

– Да, мой золотой мальчик. Да, – шептала она, целуя его в подбородок, щеки, лоб. – Скажешь – казнишь. Захочешь – подаришь жизнь. Но теперь забудь и веселись! Эта ночь твоя, не так ли обычно говоришь? Хочешь, спою тебе?

– Спой, Марци! – выкрикнул кто-то из мутной пелены.

– Давно не видел тебя, Марцелла! – вторили ему. – Порадуй!

– Спой!

– Одну песню! Эй!

Ее глаза блестели, тревожно заглядывали в темную душу любовника, искали хоть проблеск света и… находили ли?

– Спой, – хрипло повторил и Генрих, проводя ладонью по копне ее волос, оглаживая щеку и чувствуя, как Марцелла деревенеет от его прикосновения.

Он опустил руку и отступил. Марцелла вскинула подбородок: ее улыбка – жгучая, гордая – блеснула лунным серпом.

Виолончель вступила медленно, тягуче.

– Темные ночи летят,

Город укроют вуалью, – затянула Марцелла. Ее глубокий голос потек сквозь залу, следом за дымом свечей и сигар.

Генрих снова принял бокал, не думая, кто вызовет экипаж и вызовет ли вообще. Аккорды звучали увереннее, плач скрипок сменился удалым напевом:

– Зачем было влюбляться,

Зачем было любить?

Не думал ты жениться,

Не стоило губить!

Марцелла отплясывала, вздымая пену кружевных юбок.