Рубедо

Давно скинула туфли и барабанила голыми пятками по гулкой сцене, прихлопывая с каждым словом:

– Высокого роста,

Богатого рода.

Обманул, заговорил,

А сам другую полюбил!

– За любовь! – вскричали гости, перебивая друг друга.

Из бутылок полетели пробки. Игристое хлынуло пенным потоком, обливая визжащих шлюх, сцену, танцующую Марцеллу – она не смотрела ни на кого, только на него, на Генриха. Черные глаза горели, как угли.

– Ваше высочество! – кто-то тихонько подкрался и тронул за рукав.

Генрих обернулся.

– Я полагал, – сухо произнес он, – что салон фрау Хаузер – одно из немногих мест, где мои приказы хоть что-то значат.

Девица в переднике, глуповато хихикнув, приложила палец к губам.

– Тсс! Вот я глупышка! Не говорите фрау Хаузер, что я опять назвала вас «высочеством», ваше высочество… то есть, герр Спаситель. Ах, я хотела сказать…

– Феликс, – раздраженно оборвал Генрих. – Сегодня только так.

Девица округлила напомаженные губы:

– О-о! Слушаюсь, ваше выс… герр Феликс. Там о вас спрашивают.

И указала алым ноготком на дверь.

Блики огней жемчужными горошинами катились по паркету, от света и дыма щипало глаза, и Генрих сощурился, пытаясь разглядеть темную фигуру в низко надвинутом на лоб картузе. Лица не разглядеть, руки как на шарнирах – то ныряют в карманы пиджака, то прячутся за спину, то безвольно падают вдоль тела и нервно теребят дешевую ткань подвернутых брючек.

Если и шпион, то совсем еще зеленый. Ему ли распутать сложный след, проложенный Генрихом во тьме и грязи Авьенских ночей? От кованых ворот Ротбурга через Карлплац, к ратуше, а оттуда кругом на набережную Данара, и дальше, по Хауптштрассе, меняя экипажи и пальто – прямо в карете, – плутая по закопченным переулкам, заскакивая в каждое питейное заведение, что попадалось на пути, и прикладываясь к рюмкам, как к святым мощам, чтобы потом, сделав крюк, выскочить на Шаттенгассе, к маняще-алой двери, где его уже ждали.

Но не всегда приходилось таиться и не всегда стряхивать хвост.

Только если во внутреннем кармане прятались кое-какие бумаги, туго-натуго перемотанные бечевкой.

На миг Генрих перестал дышать, а только слышал раскатистый и дробный перестук босых ног танцовщицы. Потом воркующий голос девицы произнес:

– Говорит, от герра Фехера.

Генрих выдохнул и рассеянно ответил:

– Так что же стоит? Приглашай.

И сам отступил в полумрак приватной кабинки, за алую волну плюшевых портьер.