Рубедо

Его императорское величество поначалу называл это «необходимой профилактической мерой», но после предъявления ему «Меморандума о политической ситуации», в котором Генрих открыто высказался за радикальную земельную реформу и признание гражданских прав национальных меньшинств, притворяться перестал и уже не скрывал, что попросту не доверяет сыну. Теперь надзор, бесконечный и назойливый, вызывал лишь глухое раздражение.

Едва Генрих свернул с Либештрассе, как за углом мелькнула черная фигура. Мелькнула и скрылась, оставив в памяти отпечаток – неряшливый, как пролитые чернила.

Вовремя подкатил экипаж.

Накинув пару крон сверх оплаты, Генрих велел направляться к набережной.

Авьен пестрел праздничными флагами и красно-золотыми лентами. В пределах Ринга, кольцом опоясывающего территорию Ротбурга, наспех сколачивали навесы: здесь вскоре начнут бесплатно раздавать пунш – по кружке в одни руки – в честь двадцатипятилетия его императорского высочества и приуроченной к нему помолвки с принцессой Равийской.

Перестук молотков отзывался в висках болезненным гулом.

Точно крышку гроба забивают. Своему Спасителю? Себе ли?

На спине высыпал липкий пот, стоило вспомнить о последнем докладе Натаниэля: невидимый даже в микроскоп vivum fluidum пускал корни в крови авьенцев, не щадя ни молодых, ни старых, уравнивая богатых и бедняков, дворян и проституток. И только он – Генрих Эттинген – был невосприимчивым к заразе, чистым и пустым. И совершенно бесполезным.

«Я пробовал смешать образцы, – писал Натаниэль по-ютландски, – но совершенно безрезультатно.

Зловещий vivum fluidum, чем бы он ни был на самом деле, не развивается в твоих образцах, но и при добавлении твоего образца в чужой не исчезает, как я напрасно надеялся. Прошу, однако, не терять надежды, мой добрый друг! Я слишком верю в науку, чтобы отступиться на полпути. Панацея, которую мы так жаждем создать, будет найдена!»

Генрих крикнул поворачивать на Римергассе.

Здесь запах конского пота мешался с ароматами открывающихся кофеен и цветочных магазинов.

Поравнявшись с лавкой, заставленной букетами, корзинами и горшками столь густо, что за ними не просматривались даже полки, Генрих на ходу выскочил из экипажа и юркнул в плотный сумрак.

Дородная цветочница испуганно привстала из-за прилавка. Генрих бросил ей крону и подхватил первый попавшийся букет астр.

– Мое почтение, фрау! – приподняв котелок, он одарил цветочницу дежурной улыбкой и выскользнул с противоположной стороны.