Рубедо

Поэтому, зная, сколь вы тревожитесь за судьбу своего брата, спешу сообщить, что он переведен в лучшую камеру с постелью и трехразовым питанием, дело его будет вести известный адвокат герр Николас Нойманн, и завтра вы можете встретиться с братом в любое удобное вам время. Однако не спешите благодарить меня: у вашей семьи появился ангел-хранитель, а я лишь присоединяюсь к вашей радости и выступлю на первом слушании, как того требует моя совесть и честь. Засим заверяю вас в своей искренности, ваш друг навеки, Отто Вебер»

Лишь дочитав до последней буквы, Марго осознала, что все это время с ее лица не сходила улыбка.

– А ну-ка брысь отсюда! – прикрикнула на служанку Марго.

Участие на лице Фриды тут же сменилось обидой.

– Растереть бы вас, фрау, – заметила она. – Косы вымыть и высушить, переплести по-модному, вон все поистрепались.

– Иди вон, – четко повторила Марго, привставая из пены, и тяжелые косы, убранные вокруг головы, действительно расплелись и шлепнули о воду.

Не разжимая губ, Фрида подпрыгнула в книксене и покинула комнату с такой горделивой осанкой, что позавидовали бы авьенские аристократки. Марго убрала пряди за уши и, вздохнув, расслабленно улеглась в пахнущую фиалками пену.

Милый, милый Отто! Прости, что столь жестоко обошлась, отправив обратно билет без пояснений и извинений. Но не было бы тогда безумного решения служанкой пробраться в театр, и не было бы встречи со Спасителем.

Продолжая улыбаться, Марго прикрыла глаза.

«А не такой уж он и рыжий…»

Листок выпал из расслабленных пальцев.

Тепло.

Спокойно.

Лежать бы так, качаясь на фиалковых волнах, и верить, что все плохое позади. Что завтра она увидится с братом, а может, даже сегодня, ведь пройдоха-адвокат уже внес залог, и вот экипаж, покачиваясь на рессорах, останавливается на Турмштрассе. И Родион – смущенный, в замызганной рубашке, с ожогом на правом плече, испуганно озираясь, как бы не увидели его соседи, – проскальзывает в дом мимо остолбеневшей Фриды.

– Родик, – вполголоса произнесла Марго.

Ресницы дрогнули и приподнялись.

Он и вправду стоял напротив ванны – неясный силуэт, отбрасывающий в свете масляной лампы узкую тень, пересекающую комнату, как росчерк пера.