Рубедо

Мысли выкристаллизовались до прозрачности, и оттого слова текли с языка ровно и гладко:

– Нам присущ инстинкт самосохранения, Марци. Он так же естественен… как дыхание или прием пищи… и неразрывно связан с болью и страхом. Но иногда… что-то перекрывает страх смерти. Что-то оказывается сильнее! Отчаяние, безумие или… любовь…

Генрих не заметил, когда рядом оказалась Марцелла, зато обнаружил, что целует ее шею, а она расстегивает ему брюки.

– Она не боялась смерти, – продолжил Генрих, прерываясь на поцелуй и жадно глотая растекающуюся во рту сладость.

– Когда стояла там… со стилетом у моего горла… она была готова не просто убить, но и… погибнуть сама. Как там, в «Иеронимо»? Это ли не цель желанная: умереть, уснуть… Какие сны в том смертном сне приснятся, когда покров земного чувства снят?

– Тебя это заводит, не так ли? – шептала Марцелла, гибко обвивая его и прижимаясь упругим телом. – Близость опасности…

– Да.

– Ты хочешь…

– Да, Марци.

Он быстро накрыл ее ладонь своею, прежде чем она успела испугаться и отпрянуть.

Сквозь тонкую лайковую кожу Генрих ощущал тепло ее руки, крепкие пальцы с красиво подпиленными ногтями. Марцеллу колотила мелкая дрожь, но она уступчиво – вслед за Генрихом, – задела кобуру и, выдохнув, сжала пальцы вокруг рукояти револьвера.

– Миром правят не императоры, – произнес Генрих, наслаждаясь растерянностью любовницы, ее страхом, таким острым и чистым, что возбуждение становилось болезненно нестерпимым. – Миром правят Эрос и Танатос. Любовь и смерть. Вся жизнь – поле битвы между ними.

Однако! – Он прижал револьвер к губам, пьянея от холодящего прикосновения и запаха железа. – Таковы законы природы, что побеждает всегда смерть.

Прежде чем Марцелла успела опомниться, он приложил дуло к подбородку и нажал на спуск.

Марцелла завизжала, перекрывая сухой щелчок, толкнулась в его грудь ладонями. Ее лицо, побелевшее, как известь, осунулось и постарело. Генрих трескуче рассмеялся.

– Не заряжен, глупая. Я же Спаситель, а не убийца.

Крутанув на пальце, протянул рукоятью вперед.

– Держи.

– Нет…

Голос Марцеллы дал осечку, зрачки превратились в дрожащее желе. Генрих смотрел на нее, но видел другую – растрепанную и злую славийку, похожую на раненую лису. Увидел совершенно отчетливо, словно это отпечаталось на сетчатке, а потому произнес холодно и строго:

– Я. Так. Хочу.

И вложил револьвер в размякшую ладонь любовницы.

Марцелла покорилась.

Она отвечала на его поцелуи, катая на языке терпкий привкус «Блауфранкиша» и железа.