Рубедо

Я слышал, как в честь вашего возвращения палили пушки…

– Тебя знобит?

– От волнения.

Она заглянула в его глаза – улыбчивая, все еще красивая высокомерной, зрелой красотой. Щеки подсвечены фарфоровым румянцем, нос тонкий, правильный, в глазах отражено атласно-синее Авьенское небо.

– Тогда, может, поцелуешь мать?

Генрих шагнул вперед, ткнулся губами в матушкины губы – сладкие, хранящие вкус свежесобранной вишни, – она засмеялась и ответно поцеловала в щеку. Голова поплыла от запаха ее волос, цветочных духов, пыли чужих дорог, морской соли, детства, нагретого луга…

– Нет, нет! Не обнимай, – сказала она, отстраняясь, и Генрих стыдливо отвел руки.

– Ты знаешь, я этого не люблю, – а сама дотронулась до его виска. – Ты как будто еще повзрослел с нашей последней встречи.

– А вот вы нисколько не изменились, – улыбаясь, ответил он.

– Не льсти мне, дорогой. Имея четверых детей нельзя не измениться. Но я прощаю, – ее рука порхающе прошлась по волосам. – Кто причесывает тебя? Томаш? Ведь знает, что я люблю, когда у тебя волосы зачесаны слегка на правую сторону, а не назад.

Это ужасно старомодно!

– Я доверяю вашему вкусу, матушка.

Хотелось поймать ее ладонь, почувствовать пальцами бархатистость кожи, приникнуть к плечу, как в детстве…

– И вот, скоро оторвется петличка, – расстроенно заметила императрица, поправляя Генриху воротник. – Сегодня же велю пришить покрепче. Вообрази! Балийская королева сама штопает мужу и детям белье! – она засмеялась, но сразу же посерьезнела. – Пропадете без меня.

И что тут, Генрих? – Мария Стефания дотронулась до его шеи, и Генриха бросило в краску. – Боже, какой конфуз! Пора бы остепениться.

– Вы говорите, как его величество, – смущенно ответил он.

– Я знаю о вашем разговоре, – императрица осуждающе качнула головой. – Ты был не очень-то сдержан.

– Вот как! Похоже, у вас есть собственные шпионы! Кто они? Мои адъютанты? Томаш?

Императрица рассмеялась и погладила Генриха по плечу.

– Томаш любит тебя, дорогой. И его величество тоже. Возможно, по-своему.

А тебе не мешало бы извиниться за дерзость.

– Вы правы, – нехотя согласился Генрих, кривя рот. – Я принесу отцу извинения, но исключительно ради вас.

– Ты все такой же упрямец, – вздохнула императрица, подхватывая Генриха под локоть и увлекая прочь от загонов по вымощенной дорожке. – И так же вспыльчив. Меня это тревожит. Надеюсь, выполняешь предписания лейб-медика?

– Не хочу лгать вам, матушка. Но и расстраивать тоже.

– Не хотел, а расстроил.