Рубедо

– Так что же медлишь?

Пуговицы снова заскользили по лайковой коже перчаток, но на этот раз Генрих нетерпеливо отвел руки камердинера, вскричав:

– Сам! Я сам! Открой пока окна, тут невыносимо дышать и ужасно тянет гарью!

Радостное возбуждение покалывало изнутри, к щекам приливал жар.

– Отмени на сегодня все дела. Кучера вели отпустить, сегодня останусь дома. Мебель заменить, и срочно! Нельзя, чтобы матушка увидела и растревожилась! Она отдыхает теперь?

– Направилась в императорские конюшни, ваше высочество.

Томаш раздвинул портьеры, и ворвавшийся ветер принес запах акаций: Генрих с наслаждением вдохнул его полной грудью и заулыбался.

– Узнаю ее величество. Должно быть, соскучилась по своей сноровистой липизанке[3] Зизи.

Последняя пуговица – у воротника – послушно и бойко скользнула в петличку. Вот чего не хватало утром: укола морфия и радостной новости. И не было бы ни мигрени, ни мучительно тяжелого разговора с отцом, ни встречи с наглой баронессой, ни срыва…

Солнце, перевалив через полдень, горело над крышами, облизывая их теплым золотистым языком.

Небо синее-синее, глубокое, как крылья Morpho didius[4], как прогулочное платье ее величества, выделяющееся на фоне белых конюшен и бледно-желтого песка тренировочной площадки.

– Не тяни! Не тяни! Отдай поводья!

Покрикивания старого Йоганна хорошо слышны в прозрачном воздухе. Сам старик, учивший еще маленького Генриха, грозил хлыстом и щурил слезящиеся глаза сквозь белую пыль, поднимаемую копытами лошади – не менее старой, чем конюх, нагловатой, но подходящей для обучения.

Сейчас в дамском седле напряженно восседала малышка Эржбет, а ее величество, облокотившись о перила загона, смеялась так звонко, беспечно и хорошо, что Генрих замер, не в силах сделать и шага.

Он видел лишь ее спину – гибкий и стройный стан, обтянутый ярко-синим атласом. Темные локоны, убранные в высокую прическу и крупными завитками падающие на плечи: в волосах то вспыхивали, то гасли жемчужные искры.

Генрих страстно желал, чтобы она обернулась, но в то же время робел.

Они расстались на прошлое рождество, и с тех пор императрица странствовала беспрерывно: весну провела в Туруле, потом держала путь в Балию, к старшей дочери Ингрид, потом – в Костальерское королевство, к средней Софье, оттуда – на острова. В редких письмах, пахнущих морской солью и магнолиями, рассказывала о собственном самочувствии и погоде, в конце сухо интересовалась делами семьи, и никогда – империи.