Рубедо

– И я бы просил остаться, но разве вправе задерживать вас? Вы свободны!

Ручка подалась. Щека онемела от сквозняка, и пахнуло чем-то сладким, терпким, пыльным – не то увядающими розами, не то высохшими мотыльками. Ковырни позолоту – и увидишь под ней язвы дряхлеющей династии.

– Вы просите? – спросила Марго, так же запрокидывая руки и сжимая голову ладонями, ища глазами его потеплевших глаз – единственно живых в этом ужасающе искусственном, умирающем мире.

– Прошу, – тихо ответил Генрих. – Да.

И снова так близко, лицом к лицу, и нечем дышать, и кругом голова от красного шелка, и позолоты, и разноцветья крыльев.

Дверной замок щелкнул, возвращаясь в пазы. Неважно, был ли путь к отступлению. И нужен ли тот путь вообще?

Марго застонала, ловя ртом горячие поцелуи, сама откликаясь на них, шепча:

– Но почему? Почему так хотите…

– Потому что люблю, – отвечал Генрих, жаля губами ее губы, и подбородок, и шею. – Люблю тебя, Маргит!

Жарко сплетались руки, и глупое сердце, истекающее огнем и кровью, трепыхалось так сладко и горячо, что ледяная корка, годами твердеющая над сердцем, дала трещину, и Марго тихо заплакала.

– Люблю, – шептала она, катая на языке сладость и соль. – Я тоже люблю тебя, Генрих…

И снова – пена вздыбленных юбок, и ласки – ожоги по оголенной коже.

– Не так, – просила Марго, перехватывая его запястья. – Хочу чувствовать тебя… всего, целиком. Без перчаток.

Он отстранился, заглядывая в ее лицо. В глубине глаз сновали огненные смерчи.

– Ты хочешь?

– Да, – сказала Марго, дрожа от смятения и сладостного восторга, какой бывает, когда стоишь на краю пропасти. Один шаг – и полетишь. – Сегодня ты спрашивал, что можешь сделать для меня? Так покажи себя настоящего.

Молча, аккуратными и выверенными движениями, при этом не сводя с нее взгляда, Генрих стянул с левой руки перчатку. Марго задохнулась, увидев его ладонь: и свежий ожог, и старые паутинки шрамов, и розовый рубец стигмата…

…отметины, оставленные огнем на коже Родиона, но почти зажившие теперь…

…и никогда не заживающие у Спасителя.

– Мой бедный мальчик! – воскликнула Марго и, повинуясь порыву, мягко прикоснулась губами к изуродованной коже. На миг показалось – кольнуло жгучей искрой.

Она не отстранилась, лишь теснее прижалась щекой.

И ни ожога, ни боли. Только возобновившиеся ласки – теперь они стали куда нежнее и бесстыднее прежних, а поцелуи – мягче и глубже.