Рубедо

Авьен выдыхал смрад десятками фабричных труб. Никогда не спящие глаза Ротбурга – заплывшие и пустые, с облетевшей позолотой на веках-ставнях, – следили за Генрихом неотрывно. Сам же Генрих оставался безучастным: и когда отмокал в ванне, положив на глаза полотенце и погружаясь в вязкую полудрему; и когда его брил и причесывал Томаш; и когда, соскоблив с себя след дешевых духов, вина и поцелуев, облачался в повседневный мундир.

Будто загонял в скорлупу что-то ранимое и настоящее.

– У вас скопилось немало корреспонденции, ваше высочество, – говорил Томаш, по привычке помогая справиться с пуговицами.

– А также прошений. Я разложил их в порядке поступления и оставил на вашем столе. Еще о вас справлялся господин Уэнрайт…

– Чего хотел? – слегка оживился Генрих.

– Он не сказал, – ответил камердинер, и оживление опять сменилось апатией. – Но выразил надежду, что по возвращению вы сами свяжетесь с ним. Еще о вас настойчиво спрашивала супруга… я бы сказал, слишком настойчиво, по нескольку раз на дню. Узнав, что вы вернулись, ее высочество выспрашивала разрешение на аудиенцию.

– Не сейчас, – поморщился Генрих, самостоятельно застегивая непослушный воротник. – Меня ожидает отец.

– Я так и передал, с вашего позволения, – поклонился Томаш и щеткой стряхнул с мундира соринки. – Еще должен заметить, у вашей супруги поразительные вокальные данные. Ее арии и музицирование слышали даже в соседнем флигеле, и гости жаловались.

– Возмутительное неудобство! Передай: пусть прекратит. Кто из гостей выразил недовольство?

– Его вэймарское величество Людвиг…

– Лютц? Да что бы он понимал в музыке, солдафон! Передай супруге: пусть продолжает.

А что отец?

– Его императорское величество ожидает вас к четырем пополудни, но вы успеваете, ваше высочество.

– Прекрасно! – ответил Генрих, не видя в этом ничего прекрасного, а только досадную необходимость.

Он знал наизусть, о чем пойдет разговор.

Сперва отец посетует на его, Генриха, образ жизни. Затем пристыдит памятью предков. Потом пройдется по женитьбе на глупой и некрасивой равийке, хорошо понимая, чем руководствовался Генрих при выборе.

Припомнит «Меморандум о политической ситуации», затем дружбу с оппозицией, а после – скандальные статейки и гнусные стишки. И все закончится очередной вспышкой и возвращением к Марцелле на Либештрассе.

Бестолковый и порочный круг, разомкнуть который ни у Генриха, ни у его величества не хватало уже ни желания, ни сил.

Кайзер как обычно восседал за письменным столом.