Рубедо

– Томаш! – Генрих ввалился в комнату и рванул душащий воротник. – Принеси мне морфия. Живее, морфия! Я не могу дышать.

– Ваше высочество! – голос у камердинера испуганный и ломкий, глаза оплавлены тревогой. – Ваша матушка не велела…

– Она уехала, – тоскливо ответил Генрих, грузно опускаясь на кушетку и блуждая взглядом по гостиной. – Сбежала, как всегда. И у меня снова разыгралась мигрень.

– Но это ведь очень опасно!

– Мне все равно, – тяжело дыша, Генрих привалился к столу пылающим лбом. За височной костью дробно отстукивал пульс, в груди саднило.

– Уж лучше такое лекарство, чем вовсе ничего. Меня ни для кого нет. Будет спрашивать жена – пошлите к черту.

– Ваше выс…

– К черту! – закричал Генрих, комкая бумагу – глупые доказательства глупых посланий. Листы вспыхнули, закрутились в хрусткий рулон. Побелев, Генрих загасил рукавом огонь и задрожал от внутреннего напряжения. – Быстрее, Томаш! Я не в силах терпеть!

– Ох, нечастное мое дитя! – камердинер подержал ладонь на весу, точно хотел коснуться плеча Генриха, может, успокоить его.

– Как бы мне хотелось… – но, поймав опустевший взгляд, уронил потертую голову. – Простите, ваше высочество. Я не вправе ослушаться.

Генрих заскрипел зубами, давя рвущийся стон. Хлопья пепла, подхваченные его дыханьем, закружились, словно умирающие мотыльки, и те, другие – неподвижные, пришпиленные к стенам, – следили за бестолковым полетом пепла и тоже хотели улететь.

Как можно дальше отсюда, вслед за сбегающей императрицей. Но куда убежать самому Генриху? Ему остался шприц для подкожных впрыскиваний и двухпроцентное счастье в склянке.

Руки противно дрожали, набирая раствор. Но Генрих сделал все быстро.

[1] Маленькие мальчики с крыльями, ангелочки

1.6. Вознесем сердца!

Особняк барона фон Штейгер, Турмштрассе

– По-видимому, нервное истощение, – сказал после осмотра медик. – Принимайте бром.

Марго послушно проглотила микстуру, и горло полыхнуло огнем.

Она не помнила, как добралась до особняка. Не помнила, как ее раздевала Фрида.

Зато хорошо помнила пламя – оранжевый нимб, охвативший голову мужчины, – и страшные вопли, и запах паленых волос.

Ее трясло в лихорадке. Сознание соскальзывало в багряную муть, где владычествовала Холь-птица: вспорхнув с Авьенского герба, она следила за Марго янтарными глазами Спасителя.

И он же, безоблачно улыбаясь, глядел с портрета.

– Убе… ри, – на выдохе простонала Марго.

Тень взметнулась, склонилась над ней и превратилась во Фриду.