Рубедо

– Супруга ожидает, и я должен сопроводить…

– К дьяволу! – Генрих рывком поднялся с кресла, царапнув ножками паркет. Томаш терпеливо застыл у стола – весь в черном, как эбеновый божок вроде тех, что Натаниэль привозил из Афары, – и так же выжидающе неподвижен. – Мне не будет покоя, так ск… скорее разделаемся с этим!

Пошатываясь, пересек комнату, и Томаш, поклонившись, распахнул перед ним двери.

В супружеской спальне – полутьма, в канделябрах плавились свечи. Гувернантки порхнули, как белые голубки, оставив после себя шорох юбок, тонкий шлейф фиалковых духов, цветы в напольных вазах, разобранную кровать, да еще принцессу Ревекку, сидящую на самом ее краю.

– Спаситель! – подскочив, по-равийски пролепетала она, и складки просторного пеньюара зашелестели, точно крылья ночных мотыльков.

– Сид… дите, – тихо сказал Генрих, опираясь спиной на дверь и чувствуя, как поясницу холодят медные ручки. – Вы ждали меня? Прелестно.

Приблизившись к Ревекке, поддел пальцем за подбородок. Она задрожала, глядя на Генриха снизу вверх: тени подчеркивали не первую молодость, длинный нос еще больше заострился.

– Вы знаете, почему я здесь? – осведомился Генрих, не отпуская ее лица и наслаждаясь запретным прикосновением и ответным страхом.

– Да, ваше высочество. Супружеский долг…

– Долг! – он поднял указательный палец. – Как много в эт… том слове. Долг перед империей и династией! Да, моя дорог… гая! Главное – династия.

Он тяжело опустился – почти упал – рядом. Узоры на потолке шли рябью, и масляное лицо Ревекки расплывалось и превращалось в другое – лицо баронессы фон Штейгер.

– Династии нужен наследник, – продолжил Генрих уже по-авьенски, безуспешно пытаясь сфокусировать взгляд. – Сын – это власть. А власть – это не т… только обязательства… но и возможности. Не правда ли, Мар… гит? Я не многого прошу. Всего одну возможность!

Она склонилась над ним – взволнованная, белая-белая, как привидение. Генрих позволил стащить с себя сапоги, а потом увлек ее на подушки. Голова гудела, как колокол, пряный вкус вина смешался с легкой кислинкой от поцелуя.

– Вы дрожите? – шептал он, нависая над женщиной и уже не понимая, кто перед ним – Маргарита ли, Ревекка, а может, Марци. – И правильно. Я могу сд… делать больно. А иногда хочу сделать больно… но вы терпите.

– Ох, Генрих! – всхлипывала она, тянулась мокрыми губами.

Он уворачивался от поцелуя: – Без нежностей, прошу! – и сминал ее сорочку, оголяя бедра, – выше, выше! – пламенея от открывающейся ему наготы.