Нефритовый век

И в этом человеке, принесшем пользу людям, тоже затаилась смертельная обида, да такая сильная, что он забыл, зачем был послан на землю!

Да, Хоу И был не просто стрелком. Он был близок к богам, Чжэн чувствовал течение ци в нем, она искрилась небесной энергией, переливалась через край. Этот герой читал Чжэна насквозь, уже наверняка почувствовав, что воин не отсюда, что умеет странствовать между эпохами и что всему этому научился у мастера Ши-лэя.

Чжэн Вэньдао ощутил страх. Кольцо времени сжималось вокруг него, и нигде теперь не было спасения: стоило ненадолго отделаться от Цзя, как появился новый преследователь, еще более опасный.

Воин растерянно огляделся, вспомнив, как еще недавно ему показалось, что он вот-вот встретит цилиня. Достоин ли он теперь такой встречи? Его отражение в зеркале из Преисподней, как ему показалось, печально покачало сейчас головой.

Сегодня он только подтвердил слова этого отражения, пошел простым путем. И снова сделает это, бросив умирающего среди жаждущих крови собратьев. Потому что выход только один, только одного Хоу И не умеет, подумал он.

И тут же в мгновение ока покинул лес и этот предел прошедшего.

– Ты оставил след, – услышал он в последний момент голос лучника. – И я найду тебя, где и когда бы ты ни был.

Глава 9, в которой секта нефритового века связывает прошедшее и настоящее, а главный ученик лучника заключает коварную сделку

Снежный перевал проплывал под кораблем, сверкая на солнце так ярко, что хотелось зажмуриться. Все кутались в теплые плащи, но с палубы никому уходить не хотелось: корабль ходил над перевалом только в безветренные солнечные дни, в соответствии с предсказаниями погоды, а вокруг раскинулся такой пейзаж, который им, возможно, не удалось бы увидеть больше никогда.

Снежные пики, нетронутые, белее самого белого цвета во всей Поднебесной, спали, неподвижные и неподвластные ни богам, ни людям.

Только монах, как обычно, дрых, напившись вина, но тоже не в каюте, а прямо на палубе, завернувшись в свой плащ. Времени от времени он приподнимал на локте свое грузное тело, чтобы оглядеться вокруг пьяными, остекленевшими глазами, вздохнуть от умиления, громко объявить всем вокруг: «Какая же все-таки красота!», а потом снова со стуком уронить голову на доски и захрапеть.

Чужая жалость и даже скорбь к загубленной монашьей душе его совсем не трогали.

Капитан почти все время стоял у штурвала, он любил там находиться, любуясь кораблем и самим собой, каким он видел себя перед внутренним взором.