Амлет, сын Улава

Битва была не как битва, а будто избиение наглых щенков, впервые шагнувших в судебный круг, поединщиком по праву Закона, выступающим за весь город сразу, и делающим это не впервые — даром, что щенки оказались взрослые, рослые и наглые.

Было так, или я так запомнил и тому есть свидетель, а значит — так и было.

Первый бросился на меня, сразу двое других, оценив, верно, возраст и оружие великого скальда — на наставника.

Шагнуть вперед, с некоторым усилием отбить в сторону тяжелую палку, видимо, окованную железом и залитую свинцом, вернуть копье, сделать быстрый выпад с подшагом вперёд.

Услышать вскрик, понять и почуять хруст сломанного ребра. Уйти назад, не дав себе провалиться в атаке.

Справа гулко ухает скальд: он принимает на щит сразу две из трех тростей, и ответным ударом, пришедшимся по котелку, выводит из боя одного из своих противников.

Так стали поражены двое из троих бесчестных, напавших с негодным оружием, вне войны и без должного предупреждения.

Третий, пока еще не узнавший силу честной руки, отходит назад: на шаг, еще на один, сразу на два.

Трость, оказавшуюся плохим оружием в неумелых руках, он бросает, и, будто взамен, тянет из-за пазухи что-то еще, пока невидимое.

- Глуши его! – громко кричит мне внутри меня Хетьяр. - Он сейчас...

Что именно «сейчас», я дослушивать не собираюсь, поступаю вместо того так, как учил меня отец. «Копье — не меч, нет порухи чести в том, чтобы его метнуть!» - не раз говаривал Улав Аудунссон, умелым броском заглушенного древка сбивая с ног своего зазевавшегося сына (меня).

Отец был бы мной доволен — и непременно будет, когда я сочиню сагу о наших с Белым Лисом похождениях и, как минут три года, спою ее прилюдно.

Копье, даром что брошенное непривычной стороной вперед, попадает так, как надо: в ключицу трусу, почти наверняка ее, ключицу, сломав.

Раздается громкий, резкий и нездешний звук, будто глупый колдун решает притвориться сильнейшим из Одинссонов. Сразу пахнет так, как иной раз несет от молодого гейзера: при таких иногда устраивают лечебные купальни для стариков.

Третий противник, видимо, случайно и непонятно поразив себя сам, кричит куда громче и визгливее, чем можно было ожидать от мужчины, и вдруг пропадает, будто его и не было. Исчезают с глаз и двое его слабосильных соратников, лежавших до того ниц почти без движения.

Окно железного домика зарастает стеклом, под которое кто-то успевает подложить лист дорогой белой бумаги: на нем футарком написано что-то о том, что закончился эль.