Болотная ведьма

Он не пытался тащить богатства с собой, но стремился всегда быть рядом с алтарем, и даже ночевал в храме якобы для присмотра.

– Тогда папа и позвал меня, – сообщила Оксилия. – Не то, чтобы повитухи смыслили в душевных болезнях, но никого более подкованного в городе не было.

Только теперь Алоис понял, что Оксилия – дочь Миро. Интересно, что, перешагивая шестой десяток лет, все последующие уже не оставляют следа на наружности человека, и отец с дочерью кажутся ровесниками.

– Служителя удалось вылечить?

– Какое там, – усмехалась старуха.

– Не думаю, что такой недуг хоть кто-то способен излечить.

– Едва ли его встречали прежде, – согласился Миро. – А покуда Аварус усыхал, алчностью заразился и Гюло. Тот был рыхлый здоровяк, и ни с того ни с сего у него появился безумный страх голода; его же он вселял и в прихожан. На службах Гюло учил, что нужно подносить больше, иначе Ниордей отплатит той же монетой. «За скудную жертву – скудный стол», так он говорил.

– И он тоже начал усыхать? – предвосхищал продолжение Алоис.

– Отнюдь; его гибель была быстрее, но сквернее. После окончания вечерней службы Калюм подошел к Аварусу и сказал, будто Гюло прибрал горсть подношений себе. Аварус попросил Калюма передать тому, что ждет его в храме, в главном зале. Калюм ушел домой и наведался к Гюло по дороге, – старик сделал паузу промочить горло и, прерывисто вздохнув, неохотно подступил к финалу. – Когда Гюло явился, на улице было темно и безлюдно. Аварус встретил друга обвинениями: он требовал вернуть украденное и покаяться перед зеркалом в исповедальне, но Гюло отрекался и уверял, что его оговорили.

Тогда глаза Аваруса вспыхнули огнем, он взял горсть вещиц из жертвенника и стал заталкивать служителю в рот. Гюло задыхался, пока в одно мгновение черное золото не расплавилось в его глотке, вытекая кровавой пеной и обжигая подбородок. Гюло повалился на пол, пытался кричать, но не мог исторгнуть ни звука из покалеченного горла.

В кухне повисло молчание. Гости прекратили есть, вообразив изложенную картину, но у Миро остались заключительные штрихи:

– Когда Гюло перестал содрогаться, Аварус позвал Калюма, притаившегося за исповедальным зеркалом.

Аварус смотрел на соглядатая, ковылявшего к нему на подгибающихся ногах, и смеялся: дескать, ты думал, я пожурю его и отпущу домой? Знаю я, что вы не поделили, говорит, но так ли ты хотел насолить покойному другу?

– А что они не поделили? – любопытствовал Алоис.

– Да кто его знает, только Ниордею это известно.