"Девочка в реакторе"

Устроившись на скамейке, Валера, прикурив сигарету, сгорбился, словно старик, опустив на колено руку с сигаретой и разглядывая мелкие травинки под ногами.

– Моя жизнь кардинально изменилась еще до чернобыльской аварии. Я тебе уже поведал историю, как я, будучи тридцати девяти летним мужчиной, увлекся молоденькой журналисткой. Мне сложно представить, как на это отреагирует Маргарита, если обо всем узнает. Как я буду смотреть ей в глаза? Не знаю…

Легасов выпрямился и, затянувшись сигаретой, осторожно осмотрелся вокруг:

– Знаешь, я начинаю побаиваться за свою жизнь…

– С чего это вдруг? Тебе кто-то угрожает?

Легасов тяжело вздохнул:

– Да-а… просто нервы…

– Давай-ка ты, дружочек, рассказывай все как есть, иначе я с ума сойду.

Академик усмехнулся, выбросил окурок в мусорную урну рядом со скамейкой и, выпрямившись, поправил съехавший пиджак.

– Год восемьдесят третий, мой самый любимый год среди остальных. Мы вместе с моим учителем, Анатолием Петровичем Александровым, и несколькими приятелями по работе выступали тогда на торжественном мероприятии, куда нас пригласили по случаю юбилея нашего института.

Мы приоделись, сели в повозку, снимали и вновь надевали свои шапокляки[6], и толпа бурлила от радости вокруг нас.

Тогда еще оркестр цирковой звучал, как я помню.

Среди всей этой красоты я мельком заметил представительного мужчину.

Ну, мужчина как мужчина, думаю, но на следующий день как раз таки этот мужчина пришел к нам в институт.

Ну, пришел и сказал:

“У меня есть то, что вам нужно”

Мы любезно переспросили, что он имеет в виду.

“Я в курсе, что Советский Союз расширяет границы для использования “мирного атома”. Вы создали неплохое оружие, господа коммунисты. Нет, я ничего не имею против советской власти, я такой же, как и вы, несмотря на отличительную особенность”

– Это какую же?

– Мы тоже об этом спросили.

“Мне едва исполнилось восемнадцать, когда я отбывал наказание за злодеяния своего отца.

Сейчас мне сто четырнадцать лет”

– Сто четырнадцать лет?

– Мы его на смех подняли, но он не смутился.

“Зря вы, господа, смеетесь. Мой старый, но неплохо сохранившийся, разум помнит те времена, когда вы, отныне свободные вкусители гранита науки, приходили на поклон к царю.

Нет, не к Николаю Второму, а к его отцу, Александру Третьему.

Человеком он был, скажем, своенравным. Но в отличие от сегодняшних правителей он никогда не вел войн, даже между родственниками и друзьями.