Клеймо проклятия

Чем меньше ты будешь желать погибнуть от боевой стали, тем изощрённей будет твоя защита. Отныне рунный заговор с тобой навечно. Всегда бей первым, не беспокоясь о точности удара — он достигнет цели. Но… никогда в себе не сомневайся, не позволяй духу усомниться в твоей исключительной правоте и умении. В сомнениях — смерть, сомнения — гибель. Они замедляют быстроту твоих ответов на чужие удары, и враг, лишённый сомнений, может тебя опередить. Теперь я — твой наставник, а ты — мой воспитанник. Моё слово для тебя, как приказ для воина, всегда должно быть исполнено.

Обряд закончился, но Кьяртан, скрестив руки своей на груди, продолжал рассуждать вслух:

— Вот теперь ты готова убивать без сомнений и трепета духа, моя Нежная Сталь, моя надежда на будущее, моя дорога к гривне ярла, а потом и к венцу конунга. А когда я им стану, то… Лучше тебе этого не знать.

И изгой страстно зашептал в окружающую пустоту, делясь с безмолвием своими планами, в этом шёпоте было столько мечтательного пыла и надежды на исполнение желаний, что щёки Кьяртана раскраснелись, а голос скрипел пуще прежнего.

— Да, лучше ничего не знать наперёд. Возможно, правда и раскроется, но тогда тебя уже не будет… В Вальхалле не любят ждать, — мечтательный порыв Кьяртана закончился, уступив место трезвому рассудку. На коже груди и животе неподвижного тела скопился толстый слой крови. Изгой, собирая её грязными, мозолистыми ладонями, стал вожделенно наносить на лицо и губы деревянного изваяния Всеотца, а остатками вымазал его ноги, приговаривая полное и окончательное завершение обряда Гридмарсфёдд:

— Руны ради крови.

Кровь ради рун. Жертва ради жертвы. Жизнь ради смерти. Клеймо ради верности…

Удовлетворённый проделанным, Кьяртан покинул избу, но вскоре вернулся, неся в руках большую вязанку хвойных веток. Сбросив ношу у самого очага, перенёс бесчувственное тело новообращённого на душистую лежанку, а сам устроился на освободившемся месте.

Обитатели заброшенного жилища давно предались сну, но старый, ветхий дом не заснул вместе с людьми.

Он понимающе молчал, оберегая их покой и отдых, их тайны. Вот предрассветная тишина, наконец, заполнила избу целиком: ни шороха, ни звука, ни треска поленьев очага, ни вздохов людей не раздавалось в ней. Всё замерло в ожидании грядущего дня. И только отголоски совершённых обрядов-превращений всё еще витали в этой тиши, яркими картинами, то растекаясь вокруг спящих, то устремляясь к дымовому отверстию жилища, да деревянный Всеотец коварно улыбался кровавым ртом.