Каледонский Безумец

– Страшилы? А кто это? – спросил я.

– Те люди, кто в Самайн не добрались до крытого очага. Маленький народец тащит их в Аннуин, набивает волшебной соломой, а вместо головы водружает полую репу с угольком внутри. И так они стоят вдоль этого тракта, на шесты нанизанные. Стоят до самого Имболка.

– А потом? – спросила Гвенддид.

– А потом наступает Имболк, приходит Бригитта, освобождает их, и они спускаются глубже в Аннуин, чтобы затем, возможно, переродиться. Бригитта считает, что Маленький народец поступает очень уж бесчеловечно, но традицию нарушить не может.

– Что же это за традиция такая – репой вместо головы награждать? – хихикнул я.

– Ну, а что у человека вместо головы, если он в Самайн от Дикой Охоты не укрылся?! И покрасоваться Страшилой четыре луны – всяко лучше, чем быть растерзанным фоморами, правда ведь? Но ежели серьёзно, традиция эта давняя, ежегодная. Вы, как вижу, не знаете о ней, потому что христианские монахи отходят от верований Эрина и Придайна. А Маленький народец на свой манер, хоть и с жестокой шуткой над несчастными, чтит одного моего родственника.

Шли мы недолго.

– Так, детвора, где нам очутиться, чтобы нас не сразу заприметили? – вдруг спросил Мананнан.

– М-м-м, в хлеву, – отозвалась Гвенддид. – Там сейчас точно никого нет.

– Разве у вас нет… ну, этого, длинного дома? – удивился Мананнан.

– Длинного дома? – не поняли мы.

– Ну да. Где живут, пируют и скот держат.

– А разве такое бывает? – спросила Гвенддид.

Мананнан понял, что непростительно давно не захаживал в гости к людям, тем паче в христианский монастырь.

– М-да, – задумался бог, – кажется, я безбожно отстал от жизни… Так, дайте сосредоточиться, вот, кажется, пришли – хлев ваш.

И мы вышли из тумана в месте, где обычно пекли хлеб на весь монастырь. Двое монахов оторвались от трудов и уставились на нас во все глаза. Свои же глаза Мананнан несколько раздраженно закатил, а затем сделал едва заметное движение ладонью, из которой вынырнуло малюсенькое, как мы потом поняли, заклинание. Монахи снова принялись растирать зерно, больше не обращая на нас никакого внимания.

– Хлеб, хлев… Фомор побери! Так, пошли. Эти нас не видят и не помнят.