Король русалочьего моря

При виде тамошней тьмы он снова помрачнел, сплюнул, пробормотал какое-то ругательство и даже как-то поник — но потом собрался, махнул Ксандеру на прощание и исчез во тьме.

Ксандер проводил его взглядом, но тут дверь захлопнулась — показалось, даже поспешно, как будто опасалась, что Ксандер решит последовать примеру нахала, — и он пришел в себя. Тому парню вольно было делать что угодно — камень-то он взял, а Ксандеру это еще только предстояло.

На тот случай, если он вдруг упустил подсказку подсознания, он еще раз обошел зал, но камни остались равнодушны.

Отдышавшись, он пошел дальше. В какой-то момент ему удалось ускориться — он смог заставить себя не дожидаться, пока огонь угаснет, прежде чем идти мимо него — но очень скоро был вынужден признать себя побежденным: все, абсолютно все оставшиеся камни затапливал огонь, стоило ему их коснуться.

Попытка выцепить камень с помощью пояса стоила ему погибшего в пламени пояса, а камень остался незыблем. Больше ничего, чем можно было бы его выковырять, у него не осталось, а зала была неутешительно пуста. Неожиданно для себя, он вдруг разозлился. Подумать только, и здесь проклятый огонь стоит между ним и тем, что ему нужно!

Злость поднялась в нем неотвратимо, как штормовая волна, сметая все на своем пути, и все еще во власти этой злости, тщательно ее удерживая, как щит перед страхом, он сунул руку в первую же оказавшуюся перед ним нишу, во взревевшее пламя, и сжал камень в кулаке.

Руку, еще помнившую мертвенный холод заледеневшего браслета, снова свело — но на этот раз слепящей болью огня. Его ноздрей коснулся сладковатый запах обугливающейся плоти,

но сквозь слезы и бьющий его озноб он держал и тянул на себя проклятый камень, ругаясь на чем свет стоит, зажмурившись — а потом уже и взвыв от боли.

И камень поддался.

Все вокруг стихло, и он открыл глаза, чтобы оценить глубину бедствия.

Камень все еще светился — мягким, почти убаюкивающим светом — сквозь абсолютно целые пальцы. Ладонь, когда он ее разжал, была целой тоже. Даже манжеты рубашки, надежно скрывавшие былые шрамы, были — ну, не белы, кувыркание на камнях, похоже, было вполне реальным, но нисколько не обуглены.

И камень светился, словно улыбался ему, Ксандеру.