Король русалочьего моря

— Вообразите, господа, это такой кружок по взаимному нытью о том, какие мы плохие.

— Белла, — тихо сказала Одиль и даже положила руку на руку иберийки, но та ее стряхнула.

— А что, это смешно, по-моему, — продолжила Исабель тем же тоном. — Разве нет? Можно всласть порыдать или посоставлять планы мести. И утешить друг друга любым приемлемым способом.

— Ничего смешного не вижу, — отрезал Адриано. — И вообще, сегодня хорошо бы не засиживаться. Пошли, Сандер?

— Я не договорила.

— Моя донья, стоит ли? — Мигель поднес ее руку к губам, и хотя рука эта лежала в его пальцах несколько безвольно, отнимать ее Исабель не стала. — Это же от бессилия.

Ксандер скрипнул зубами. Вот уж без чьего заступничества — и этой вот жалости в глазах — он бы точно обошелся!

— Про бессилие вам можно верить на слово, — заметил он. — Вы, дон Мигель, с ним близко знакомы.

Мигель сощурился, Хуан встал, но сказать они ничего не успели: заговорила Исабель, причем так, будто он ничего и не говорил:

— Я считаю, что это ваше сборище — глупо.

Только этого не хватало.

— Понял, сеньора.

— Тогда можешь идти.

Адриано едва не выволок его за дверь — но недостаточно быстро, чтобы он не услышал за спиной:

— Ну вот, хотя бы с этой идиотской традицией, — Исабель почти выплюнула это слово, — покончено.

В гостиной кто-то отодвинул стул и встал — чуть щелкнули каблуки.

— Ты не права, — услышал Ксандер спокойный голос Одили. — Я иду спать. И кстати, всем это советую.

— В чем…

— Поговорим завтра. Доброй ночи, господа.

Выйдя, Одиль закрыла за собой дверь — а потом, словно их там и не стояло, прошла мимо и исчезла в своей комнате. Ксандер глянул на Адриано, который только плечами пожал.

— Ну, — сказал фламандец, — нам и в самом деле пора.

***

Никогда еще он не чувствовал себя большим идиотом, укладываясь спать.

В правилах, изложенных им ректором, было все просто: ребис полагалось вынуть из обертки (если у кого была), положить как есть под подушку, а потом успокоиться, по возможности избавиться от лишних мыслей и заснуть, как выразился д’Эстаон, «с открытым для исследования себя разумом».