Король русалочьего моря

На плечо Ксандера легла узкая бледная рука, и глянув, он увидел Одиль. А напротив них, рядом с ректором, оказался учитель венецианки — профессор Мендиальдеа, смотревший на Николя внимательно и печально.

Вокруг них все стихло: должно быть, ожидалось редкое зрелище. Но довольно долго ничего не происходило, и Ксандер уже был готов расслабиться, когда вдруг воздух между Николя и баскским профессором дрогнул, и в нем проявилась картинка — точнее, должно быть, та самая фотография, сначала нечетко, а потом все яснее, пока уже не надо было напрягать зрение, чтобы увидеть в деталях двух стоящих мужчин, обоих — в форме.

Парадоксально, но первая мысль, которая возникла у Ксандера при виде эдакого чуда, была: «Интересно, с той стороны стола ее видят так же, как мы, или зеркально?»

Он ее отогнал и всмотрелся. Что хорошо с военными, так это то, что сразу видно иерархию, и здесь она была странна: офицерские погоны были на более моложавом из двух, а тот, что постарше, был явно солдатом, хотя на нем висел крест неизвестной Ксандеру награды.

Младший был почти как две капли воды похож на Николя, и можно было догадаться, что он-то и был его отцом, но второй…

— Удивительная вещь — наследственность, — выдохнул в тишину ректор д’Эстаон. — Вы, конечно, спросите, своего отца, но что-то мне думается, что…

— Нет! — Николя вскочил и даже рукой помахал на призрак фотографии, который от этого побледнел, но не исчез. Ректор покачал головой.

— Так или иначе, между вами лежат кровь и слезы, а это такая река, которую каждое поколение стремится углубить.

Но побеждают те, кто могут протянуть через этот поток руку. А уж будет ли это обидчик с покаянием или обиженный с прощением, это неважно. Сложно сказать, что труднее.

Он замолк, и вокруг тоже все молчали, пока Шарло не сказал:

— Есть вещи, в которых очень трудно каяться, но простить…

Ректор последним глотком допил свою кружку и отдал ее невидимому жужжащему рою.

— Простить можно очень многое. Единственное, что простить почти невозможно, — он глянул на столпившихся студентов, — это унижение.

Это очень мало кто умеет, и только по большой любви.

Рука Одили на плече Ксандера чуть дрогнула, напомнив о себе. Но ее голос, когда она заговорила, был почти светским.

— Святые прощали все, господин ректор.

— А святых нельзя унизить, — спокойно отозвался он. — Только — много ли вы знаете святых, госпожа де Нордгау?

***

— Ксандер, нам надо поговорить, не уходи, пожалуйста.