Король русалочьего моря

— Встретимся у мэтра?

Он возражать не стал, хотя и подумал, что с таким же успехом они могли бы сразу встретиться в библиотеке — и сказал ей об этом.

— Я не люблю ходить одна, — ответила она, зябко пожав плечами.

С этим спорить тем более было бессмысленно, поэтому на следующий день Ксандер, закончив занятие у Мерит-Птах — в первый раз, пожалуй, не задержавшись, на что его наставница подняла бровь и улыбнулась, — пошел разыскивать Катлину. Еще на подходе к условленному кабинету, шагая по гулкому коридору, он услышал голоса.

— Минхеер профессор!

— Добрый вечер, ван Страатен, — повернулся к нему профессор. — Вы необычный гость в этот час. Что-то случилось?

— Ничего, минхеер, — Ксандер тут понял, что для верности еще и головой качает, и прекратил. — Все хорошо. Просто у нас ужин скоро, и… и Алехандра Мендоса просила найти Катлину, и проводить.

Губы профессора тронула улыбка.

— Что ж, проводить — это неплохо. Не буду вас удерживать… от ужина.

Катлина присела в небольшом книксене, бросив Ксандеру полный упрека взгляд; Ксандер так же коротко и почтительно поклонился — но тут ван Гельмонт, уже было отвернувшийся, снова посмотрел на него — пристально, немного прищурившись, с любопытством.

— Вы же ученик Мерит, не так ли? Знаете… спросите ее, но если она не против, и если вас это заинтересует, конечно — я думаю, мой предмет может быть вам полезен.

Ксандер на всякий случай еще покивал, поблагодарил и утащил Катлину прочь.

Что вызывало у них опасения, так это было то, что состав легендарного зелья окажется либо тайной за семью печатями, либо забыт вовсе, но не прошло и получаса в библиотеке, как этот страх развеялся.

— Вот еще, — мрачно сказала Катлина, шлепая на стол в избранном ими уголке очередной том, который с усилием стягивали покрытые затейливыми узорами застежки, своими размерами скорее напоминавшие петли от замковых врат.

Ксандер только кивнул, лихорадочно выписывая себе краткое описание очередного конкокта. Если по этим книгам судить, то люди ничем так не были озабочены веками и тысячелетиями, как способами влюбить в себя своего ближнего — разве что, конечно, ядами.