Гуннхильд

Выбирал придирчиво, тщательно, чтобы кусок был побольше, приправа-зелень погуще.

Торвальд удивился, но… Да, Рагнар всё слышал и всё понимал. Торвальд подозревал правильно — Харальд и с ним вёл такие беседы.

Рагнар положил телятину в рот и принялся жевать, шумно выпуская воздух из ноздрей.

Все, кто был под крышей этого дома, будто тоже наряду с хозяином получили нежданный подарок. Все боялись шевельнуться, чтобы не обрушить упавшие стены, опасно зависшие над затылком.

Служанки скучились у очага. Сигрид судорожно сглатывала, как если бы собиралась расплакаться.

Харальд перестал казаться Торвальду вконец пьяным.

Сполна изучив руки перед собой, он поднял их за шею. Долго копался под косами — чтобы поковырявшись в пазухе, вытащить Торов-Молот. А после повертеть его у кончика носа и подтолкнуть через стол Торвальду…

Торвальд подобрал молоточек и разгладил его ремешки из кожи. Молоточек медный, грубой работы, ремешки рваные, искусанные; судя по виду, он много где побывал.

— Торвальд, — прошептал Харальд в зудящей тишине. — Умоляю, поклянись на нём, что не солгал мне.

Торвальда нечасто просили клясться в правдивости его дара. Поклясться, что солнце встаёт утром, а заходит вечером. Захотелось рассмеяться.

Пару смешков он не сдержал, но поклялся со всей серьёзностью:

— Если просишь… Клянусь.

Положив молот в роковую чашу, он возвратил её через Рагнара Харальду.

Харальд покрутил чашу в ладонях, будто палочку для розжига костра.

— Я не понял. Кто мой убийца? — перебирая ремешки, спросил Харальд.

Теперь один лишь Торвальд смотрел на него. Харальд, почуяв это, повернулся.

Его и без того блёклые глаза светлели. Обычно они светлеют, если Харальд пребывает в ярости… Торвальд подумал, что такие плачущие глаза бывают у ребёнка, на которого кричит мать. Всегда бывает трудно скрыть настоящий детский страх.

— Клянусь, — повторил Торвальд, — что не видел. Был яркий огонь. Боль того, виновного, била, как мешок мокрого песка. Она выросла сильной и большой, потому что когда-то давным-давно ты отверг самое искреннее в его жизни желание. И почва для обиды в его душе благодатней некуда.

— Говоришь, он тут, под моей крышей? — встрепенулся Харальд.