Гуннхильд

Его вопль все поддержали; и даже Сигрид соизволила растворить длинные ресницы. Орали, как всегда, охотно и громогласно.

Трюггви упруго, с силой ударил об пол ногами и подпрыгнул. Ловкач, проскользив по полу на колене, нырнул под его взлетевший торс.

Трюггви распрямлял локти, ловкач с приоткрытым ртом опускал колено, не сводя глаз с напряжённого лица Трюггви. Они словно поднимали под крышу новый столб, верхний конец которого оканчивался сапогами дорогой кожи, нижний — лёгкими тряпичными башмаками.

Руки ловкача не дрожали, будто держали прутики, а не вес большого молодого воина.

Серебряный браслет, звякнув по своему собрату другого плетения и серебряному кольцу, съехал Трюггви на костяшки. А с костяшек упал на запястье ловкачу.

Правая нога Трюггви упёрлась в лазоревый цветок с четырьмя листками на потолочной доске. Левая для равновесия согнулась в колене. Рубаха сползла, явив загорелую поясницу. А солома, поселившаяся в одежде и волосах, отцеплялась, колебалась и медленно падала.

На столах, как от порыва ветра из двери, очнулся мерный грохот.

— Трюг-гви! Трюг-гви! Трюг-гви…

Трюггви выжидал. Сначала в его руках, а потом у ловкача дрожь стала явственной — и тогда только он спрыгнул на пол. От приземления звякнуло всё, что могло звякнуть, но поскольку губы Старой Уны поджались в неудовольствии, ничего не разбилось.

За столами ревели не хуже бычьего стада. Оттуда летели объедки, брызги слюны, выплёскивались вино, пиво… И Трюггви тоже ревел, кидая вверх порозовевшие кулаки.

Ловкач подошёл и по-дружески, чуть застенчиво приобнял Трюггви. Похлопав его под лопатками, протянул серебряный браслет.

Трюггви отмахнулся — оставь, мол, себе — сам обхватил ловкача за плечи и повернул к отцу:

— Таким вот было наше детство в коровниках.

Харальд, разом гордо и смущённо улыбаясь, поднял золотую чашу. Он кивнул Сигрид на неё, но та даже не шевельнулась.

И вжалась в спинку стула, когда Харальд потянулся перед ней на другой конец стола, сам ставя чашу на тарелку Трюггви.

Торвальд ткнул Трюггви кулаком в бок, когда тот проходил мимо их с Рагнаром стола. И он чувствовал горевшей щекой, что Харальд снова смотрит на него. Но, не подавая виду, откусывал с птичьей ножки белое мясо.

Его отгородил увесистый живот Рагнара, вставшего за пивом или вином — Торвальд уже не отслеживал, с чем там подкатывали бочки.