Дары веры

Или общая молитва, – вздохнула она, – не могу вас обманывать, хотя мне очень хотелось бы сбежать отсюда подальше. Можно мне одеться? – потянулась она к одежде.

– Нет! – сорвался на крик святой отец.

Мали вздрогнула и выронила сорочку.

– Тильс здорова! Скажи, как она может родить, если за десять лет он ни разу не смог исполнить супружеский долг? И отпустить её он не может! Слишком жаден! Ему нужны горы! Не хочет потерять рудники, виноградники, шерсть. Всё, что ему нужно, чтобы она исчезла. Тогда он сможет найти ту, на которую в состоянии ещё вскарабкаться.

Мали забыла про одежду и как была обнажённой обошла его и встала спиной к алтарю. Заглянула в чёрные от гнева глаза, не спрашивая разрешения, коснулась щеки. Дрожь волной прошла по телу.

Глава 3

Тонкие голоса певчих, переплетаясь со звуками органа, сливаются в мелодию, что наполняет дом Господень хрустальными отголосками рая. Там, за пределами конфессионала, люди отдают время и сердце Господу. Тогда как грешники, больше всех нуждающиеся в покаянии, его не ищут.

Решётка конфессионала настолько часта, что они могут коснуться друг друга лишь кончиками пальцев. Но им достаточно, а ещё запаха, его не в состоянии удержать ни одна решётка, дыхания, одновременно срывающегося с губ. Достаточно понимания, что тот, кто рядом, испытывает блаженство, пусть порочное, пусть кратковременное, пусть греховное и осуждаемое...

– Зачем мы делаем это? – в очередной раз спрашивает он себя, когда момент ослепления проходит, и бремя вины снова сгибает плечи.

Ответа нет, только шорох одежд. Читая молитву, он настолько углубляется в себя, что не сразу понимает – вместо того чтобы привести себя в порядок, она разделась ещё больше.

Оторвав взгляд от распятия, он видит спину Тильс. Спину княгини, спину женщины, положению и власти которой завидуют многие. Спину, исчерченную тонкими рубцами настолько часто, что здоровой кожи почти не видно.

– Оденься! – испуганно шепчет он.

– Я погибла в тот день, когда отец отослал тебя, а меня решил отдать этому... – заявляет она, – в тот день, когда единственный раз целовала тебя без этих решёток. Если б ты не был таким трусом...

Голос звенел утренней травой, посеребрённой морозом, той самой, что никогда не сможет подняться, доиграв мелодию.

Они оба знают – надеяться не на что. Не стать им снова детьми, что росли в одном доме – она единственной дочерью, он воспитанником.