Я не местный. Книга первая. Плач младенца

На страже ношения бороды стояла Церковь. Церковный устав князя Ярослава предписывал: «Аще кто пострижет голову или бороду, митрополиту 12 гривен, а князь казнит». Согласно общепринятым в местном обществе взглядам, мужчина, бреющий бороду, нарушал цельность облика, дарованного ему Богом. Брадобритие ассоциировалось с еретичеством и содомией.

А боярин без бороды, такого просто не возможно было представить, не вместно боярину быть без бороды и чем окладистей борода, тем значительней вид боярина. Да и при сварах между боярами, без бороды было никак не обойтись.

Не по морде же друг друга охаживать, с фингальными последствиями, они же в конце то концов не кабацкая чернь, не вместно им дубасить друг друга по ланитам да бити по челу, а вот за бороду оттаскать своего же супротивника, это милое дело.

Да так супротивника за бороду нагнуть, что бы на колени пал, пред победителем, да век помнил, кто тут между ними выше, вот это действие вполне вместно, и по чести боярской.

А то что гривны платить потребно за сие действие, так то боярину только в почет, мол могу себе позволить и за бороду оттаскать и отступнова заплатить, как говорится, нам боярам не в убыток, честь боярская она дороже.

Вот и у боярина Михаила присутствовала соответствующая борода, согласно его статусу, которая придавала его облику солидности, но как не удивительно, вовсе его не старила.

Он шумно вошёл в опочивальню боярыни, от его энергичного шага даже пламя в лампадках и свечах заколебалось.

Боярыня Василиса, как раз готовила, с помощью приставленной монахини, и лекарицы Лукерьи, детей на прогулку.

Не смотря на то, что был разгар летнего дня, небо безоблачным, а солнце стояло в зените в помещении царил полумрак, не большие слюдяные окошки слабо пропускали солнечный свет, помещение дополнительно освещалось свечами, но все равно основное пространство комнаты находилось в полумраке.

В этом полумраке с силой раскрыв дверь и появился неожиданно боярин Михаил.

— Ну матушка, боярыня Василиса, покажи мне наследника нашего.

С порога, начел он требовать представить ему его наследника.

— Ты смотри, язык мне показал.

Умилился счастливый отец. От произведенного шума, девочка на руках монахини заревела.