Я не местный. Книга первая. Плач младенца

Боярыня кивнула головой.

Дождавшись согласия молодой женщины, игуменья открыла дверь и негромка позвала.

- Лукерья зайди.

В комнате появилась лекарица, войдя в помещение, она прикрыла за собой дверь и подошла ближе к кровати на которой Василиса заинтересовано рассматривала содержание корзинки. А монахиня обернувшись к вошедшей, произнесла

- Помоги здесь, боярыни, и если в чем нужда будет, обращайся к Марфуше.

Та в ответ ей, молча кивнула, и начала доставать младенца из корзинки, игуменья увидев, что процесс пошел, сказала.

- Ну с Богом.

Широким жестом, перекрестила всех находящихся в комнате, развернулась к двери, и не спеша покинула помещение, при этом еле слышно шепча какие-то молитвы.

С того времени прошло несколько дней и вот она, боярыня Василиса баюкает нового своего малыша, не очень сама разбирая что она ему мурлычет, она уже про себя решила, что мальчика оставит себе, как-то потихонечку, она начала его считать своей кровиночкой.

Василиса даже нашла себе оправдание, что она вовсе не собирается обманывать мужа, просто это Господь им подарил малыша таким образом, в этом и состоит Божье провидение, вот благодаря этому провидению у нее и появилась двойня, девочка и мальчик.

Приняв такое решения она и вовсе успокоилась, отдавшись всецело заботам о детях. И когда на следующий день прискакал, гонец от боярина Михаила, узнать, как разрешилась боярыня Василиса, та не сильно задумываясь, велела сообщить боярину о двойне, мальчике и девочке.

Гонец на следующее утро улетел не сильно задерживаясь, дабы как можно быстрей принести радостную весть боярину, о появлении наследника, явно рассчитывая, что за такую весть получит от боярина не малую награду.

Еще тогда, когда гонец ушёл из ее светлицы, куда он прорвался сквозь охрану монашек, взглядом удостоверившись, что ребенка два, и в остальном поверив боярине на слово, а кто он такой что бы не поверить.

Боярыня не особо усердствуя помолилась и как-то сразу успокоилась. Ну что дело сделано, подумалось боярыне, при этом она совершенно не почувствовала абсолютно ни каких укоров совести, более того наоборот еще более умиротворилась, в ее сознание как-то просто устоялась мысль, что вот этот самый кулек — это ее единственный сынок, ее кровиночка.