Бремя белой лисы

Этот сторожевой боров убрался, вот тогда я подошел к картушке компаса, укрепленной у центрального окна, чуть наклонного наружу. Плюшевый беленький сирота Отто блеснул на меня глазами, он один что-то знал.

Верно, клочок бумажки – вложенной под шелковистое бурое ушко. Где близоруким глазам лысого бумагомараки соперничать со зрением аэронавта. Отто-старший засунул завещание так, что найти мог только тот, кто знал, что такое для нас талисман.

На клочке полетной карты чернильным карандашом написано:

«Камрады, простите.

Улетаю с валькирией».

Сто лет спустя

Рукопись, найденная в танке

Кё: сакитэ, асу тиру.

Хана но вагами ка на.

Икадэ соно ка во киёку

тодомэн?

(Ониси, Камикадзе

Токкотай Эй)4

А. Разин, историк:

Танк стоял на пригорке среди высокой травы.

Ржавый, невообразимо ржавый японский «Ха-го», издырявленный выстрелами «сорокапяток», немного повернул влево башню с высокой смотровой башенкой. Он казался древним ящером или мастодонтом посреди мезозойской равнины. На Курильских островах осталось много таких трупов боевых машин.

За пятьдесят лет ржа съела броню почти целиком, краски не осталось вовсе, только рыжая наждачная поверхность, 7,7 миллиметровые пулеметы отсутствовали, вместо них сбоку башни5 и слева в лобовом листе корпуса чернели круглые дыры. Одна гусеница сорвана и валялась поодаль, вторая удержалась на месте. Танк оказался машиной с «манчжурской» подвеской – с дополнительными маленькими катками между двумя основными в каждой тележке. Именно такие в основном служили на Курилах.

Подойдя ближе, я увидел на носу латунную пятиконечную звездочку – значит, машина армейской части, будь она из морской пехоты, там был бы якорек. Звезда совсем не потускнела, светясь на ржавом металле.

Я стоял рядом, ветер надувал полу моей энцефалитки и гнал по блеклой траве волны вроде морских. Я замерз, но не обращал внимания. Здесь, под боком у океана, можно замерзнуть даже сейчас, в августе. Так я подумал и полез в танк.

Башенный люк приржавел, но корпусный отошел когда-то при обстреле и довольно легко открылся.

Внутри пахло сыростью. В открытые смотровые щели, так плохо защищавшие глаза японских танкистов, проходило достаточно света. Целиком я бы в танке не умещался – я все же европеец, а те ребята, для кого он делался, еще пониже нынешних японцев, и им тут было тесно. Пришлось согнуться в три погибели, так что мои зад и голова чувствовали себя до боли неуютно. Перепачкаюсь ржавчиной по самые уши.