Бремя белой лисы

Только когда мы уходили, я почувствовал будто направленный мне в спину сгорающий любопытством взгляд.

- Надеюсь, тебе понравилась дочка?

Я молча кивнул, не рискуя открывать рта.

- Ее зовут Оюки. Сын мой… - торжественно обратился он, и только мы двое понимали – отец беззлобно посмеивается над семейной почтительностью.

- Да, отец мой?- подыграл я. Сердце глухо и ровно билось. Словно не одно сердце жило там, а что-то еще.

- Твои годы уже не поз…

…мы долго…

…рождение Идзиро все изменило. Мы понимали друг друга так, словно сливались воедино.

Странное ощущение – иногда я чувствовал ее на расстоянии, как и она меня. Мое ранение она увидела сразу, в тот же день, и написала мне. Идзиро подрастал, и иногда с ним творились странные вещи. Она писала, он похож на меня, и видно было, как радовалась тому. Я был далеко, но все же воспоминания того времени все пронизаны их присутствием – надеждой и радостью…

Амулет на шее нагрелся. Когда я положил руку за пазуху, показалось, тепло исходит изнутри фигурки. Оюки встревожила бы непонятная глупая история с лисами – она с детства немного суеверна.

А история все не желала меня оставить. Ночью во сне сидела рядом прежняя дева, сияя лунной красотой. Но я сумел разжать челюсти и спросить, как ее зовут.

- Пускай Чжао. Так я звалась в Поднебесной.

И все, что сказала она. При этом поглядела на меня с такой невыносимой жалостью. Будто бы видела страшное в моем будущем.

- Кицунэ?

Она не ответила. Пропала. Я проснулся беспредельно слабым, дрожа и в поту. Вечером шел дождь, и возле ложа о т п е ч а т а л и с ь с л е д ы н е б о л ь ш о г о з в е р ь к а.

Как он проник в закрытую комнату? Я надеюсь, никто не заметил, что я вытирал пол и переворачивал татами. Слухи парализовали бы гарнизонную жизнь!

Я здоров душевно, ведь следы реальны – до сих пор саднят суставы стертых о доски пола пальцев.

6

Сержант Ватанабе объявился!

И нашел его я!

Под утро часовой увидел неясную фигуру, но она мгновенно исчезла, стоило окликнуть. Солдат решил, что видел призрака (о, польза просвещения!), и тревогу поднимать не стал.

Признался он позднее.

Засветло, проснувшись с больной, пылающей жаром головой, я вышел из казармы, прошел, путаясь ногами в мокрой траве, по тропе к нужному месту. На обратном пути слуха моего коснулся слабый, долгий стон, похожий на собачье поскуливание.

Я расстегнул кобуру – она всегда со мной, и свернул туда, в кусты.

Он лежал на спине, в остатках униформы, очень грязных тряпках уже не цвета хаки.