Выбрать волю

Князь весьма влиятелен и мог надавить на многих; но в этом случае и давить не пришлось бы, раз генерал Линьеро приходился ему зятем. Он вполне мог отдать приказ.

Эсна нахмурилась, чувствуя, как от ужаса леденеет кровь. Неистовый генерал и впрямь имел необходимые полномочия.

— И, наконец, улика, — сухо закончил Дерек. — Только твой отец знал, что к нам едет важный свидетель этого дела. Дэрни убит, и его убрали явно для того, чтобы замести следы.

Улика оказалась добивающим доказательством. Эсна не была сильна в такого рода следствиях, и причастность её отца стала казаться ей несомненной.

Она слабо вскрикнула и чуть не упала, успев, впрочем, опереться на стол обеими руками. Дерек бросился к ней. Бледная, дрожащая, она тяжело дышала и шаталась, с трудом удерживая равновесие.

— Эсни!.. — в ужасе воскликнул Дерек, прижимая её к себе за плечи и проклиная свой длинный язык. Ну что ему стоило соврать поудачнее!

Всхлипывая, она уткнулась ему в грудь.

Её мир рухнул.

То, что Дэрни убили — убили из-за неё! — и то, что убить его мог только её отец — потому что больше никто не знал! — казалось ей самым несомненным доказательством вины на свете.

Эсна плохо разбиралась в политике; за сухими цифрами отчётов в библиотеках она не видела живых людей и не задумывалась о том, что эти цифры — чьи-то жизни. Поэтому ей никогда не приходило в голову обмыслить, что её отец убивал — в бою, и сам, и по его приказу шли в бой, убивали врагов и умирали сами. Что он вёл полевой суд на флоте и приговаривал к казни.

Что он мог и сам казнить — в назидание остальным. Что в его политической деятельности у него были враги, с которыми он расправлялся, иногда и нечестным путём.

Она никогда не задумывалось обо всём этом, поэтому мысль о том, что её добрый, ласковый батюшка отправил на смерть — её мужа, его отряд, несчастного Дэрни — всех этих людей... Это было кошмарно, слишком кошмарно, чтобы она могла вынести.

— Не верю, не верю! — хныкала она, но само её состояние свидетельствовало в пользу того, что — уже поверила.

Дерек чувствовал себя так, будто его погрузили в расплавленный свинец. Его сердце исходило болью при виде её страданий, и острее всего было понимать, что он мог её от них уберечь — нужно было только вовремя придумать, что соврать. Но ложь не пришла ему на язык тогда; и никакая спасительная ложь не приходила в голову теперь. Он был парализован её болью, и мог только гладить её по голове, целовать и прижимать к себе, пытаясь согреть и успокоить.