Боярыня

Дозволено ли так ее называть, или, если я не сдержу язык, даже следствия никто устраивать не будет, казнят прямо там, на месте, перед троном, через отсечение головы?

Возок остановился, открылась дверь, кто-то снаружи, из белого утра, подал мне руку, и я, ступив из возка, по колено провалилась в глубокий снег.

Меня окружали низкие, высотой чуть больше человеческого роста, строения — белые, со стрельчатыми окнами; повсюду, если не считать того, что можно было назвать дорожкой, если бы она была протоптана, заботливо раскидали свежий лапник.

К строениям стекались люди — но с другой стороны, не с той, с которой подъехал мой возок, а за руку меня держал представительный старик в темно-синем платье.

Нет, в рясе, поняла я. Это священник. На голове у него была тиара с медвежьей головой — это церковь, посвященная Милостивой. Я приехала проводить в последний путь своего усопшего мужа. Убитого мужа, и кто из тех, кто явился сюда с той же благочестивой целью, что и я, знает о том, что он убит?

Наталья обежала возок, подхватила меня под вторую руку, и мы втроем — я, священник и Наталья — попытались прошествовать к церкви.

До того прошел по условной тропинке к моему возку один священник, кое-как примяв снег, и я, конечно, заваливалась в сугробы. Раздался колокольный звон, не тот, какой я слышала вчера, когда налетели моры, а гулкий, как из колодца, торжественный и медленный. Каждый новый удар следовал только тогда, когда от прежнего затихало эхо.

Афонька, проворный низкорослый мужичок, соскочил с козел, обогнул нас и быстро пробежал до открытой двери в церковь, вернулся обратно и забегал туда-сюда. Не знаю, насколько это было благонравно, но тропочку он протоптал, и идти мне стало легче. Подол моей одежды намок и потемнел, обмотки намокли тоже, и я успела обозлиться — я беременна, а если я простужусь? Но мы уже ступили под своды церкви, первым прошел священник, я замешкалась — мне куда идти? — и Наталья подтолкнула меня в нужном направлении.

Церковь была действительно посвящена Милостивой. Вокруг были статуи медведицы — деревянные скульптуры, украшенные лапником и искусственными цветами. Потолки были низкими настолько, что часть находящихся в церкви людей едва не задевала их шапками, а кому-то и вовсе приходилось стоять, склонив голову. Может быть, в этом был смысл — смирение и преклонение перед божествами.