Путь Пастуха

Теперь он занёс туда девушку и бережно опустил на ложе из соломы, укрыл шерстяным одеялом. Потом затеплил фитиль в глиняной плошке с маслом и сам устроился на другом ложе — время вот-вот должно было вернуться к обычному течению, он уже ощущал первые признаки надвигающегося помутнения.

Но оно пришло, как всегда, нежданно и жестоко — словно на него рухнули каменные своды пещеры. Он застонал и вытянулся, пытаясь облегчить страдание. Девушка с криком вскочила и стала ошеломлённого оглядываться. Увы, Ай не была его дочерью, так что ему придётся держаться, не сползая в беспамятство, пока он ей всё не объяснит.

— Госпожа, послушай меня, — с трудом произнёс он.

— Что это?! — в панике запричитала она. — Как мы попали сюда? Это колдовство?!

— Да, колдовство, — не стал он спорить. — Я спас тебя колдовством.

Как ни странно, это её немного успокоило, и она замолчала, глядя на Бхулака круглыми глазами.

— Сядь и послушай, — призвал он и она подчинилась. — Колдовство отняло у меня много сил. Сейчас я потеряю сознание.

Ускорение жизненных функций эмиссара, которое мог проделывать Поводырь, давало тому большие преимущества в опасных ситуациях, но человеческий организм Бхулака плохо выносил эту процедуру — каждый раз после этого он надолго терял сознание.

Ай снова испуганно вскрикнула.

— Нет, я не умру, — успокоил он. — Но буду болен. Долго — может, несколько дней... Мы здесь слишком близко от Нюгуа, поэтому ты должны будешь пойти одна.

Он проигнорировал её отрицающий жест и продолжал:

— В дне пути на запад отсюда есть двуглавый холм.

Он помолчал, собираясь с силами, потом продолжил:

— Если Бори там не будет... покажи им мой нож и вели моим именем доставить тебя в Гуйфан. Здесь найдёшь еду на дорогу, оружие, одежду — всё, что нужно.

Он обессиленно откинул голову — становилось всё хуже.

— А как же ты?! — беспомощно спросила она.

— Я не пропаду... — из последних сил заверил он. — Приду... позже...

Ай ещё говорила что-то, но он уже не слышал — мрак объял его.

Из небытия его вырвал навязчивый запах горящего можжевельника, а ещё чего-то съедобного. Как всегда, он начал мучительно и кропотливо собирать обрывки своей распавшейся личности. Прислушивался к пробивающимися до него звукам — потрескиванию хвороста в огне, чириканью птиц, шороху мышей в соломе...