Повесть о монахе и безбожнике

— Есть же латынь, в конце концов...

Сергей пожал плечами.

— Вот Гвадзабия так же и сказал.

— Я рад, что хоть кто-то из них мыслит столь же здраво. Так вот...

Он повернулся к карте, но Сергей остановил его.

— Не вздумайте сказать так при Лу. Он считает, что называть еще раз уже названных туземцами животных не только глупо, но и безнравственно и что от этого попахивает остатками Имперского мышления, недопустимого для гражданина Земной федерации.

— Имперского? — переспросил шеф. — Прямо так и сказал?

Сергей кивнул.

— Ну, это он ошибся. Следовало бы сказать "неоколониального".

Сергей вспомнил, что означает это слово, и в который раз подивился эрудиции Шефа. Держать в голове слова, которыми теперь не пользуется никто, с его точки зрения было глупо, но поскольку это делал его непосредственный начальник, что слово "глупость" трансформировалось у него в слово "странность".

— Да, да, — закивал Сергей, — наверное, я ошибся. Наверное, он так и сказал.

Шеф, заинтересовавшись проблемой, поскреб голову.

— Да, пожалуй. В этом действительно нет смысла. А что Гвадзабия? Он ведь не смолчал?

— Еще бы! Со всей ядовитостью, на какую он способен...

— О! — мечтательно сказал шеф, вспоминая перелет от Земли до этого болота.

— Да, — подтвердил Сергей и с удовольствием повторил. — Со всей присущей ему ядовитостью он осведомился, что же предлагает досточтимый профессор Лу. Тот ответил, что раз туземцы уже как-то назвали своих зверей, то элементарная порядочность требует, чтобы мы оставили им их имена, а не городить огород сызнова.

Шеф задумался, сравнивая предложения.

— И в этом тоже что-то есть, — благородно согласился он. Сергей никак не отреагировал на его слова и продолжил.

— И тут Стельмахов спрашивает, не будет ли считаться шовинизмом и национализмом тот факт, что мы остановимся на каком-то одном названии, ибо каждое из животных в этих болотах имеет, по крайней мере, три.

Игорь Григорьевич заинтересованно наклонился вперед.

— Три? Откуда три?

— Да.

От числа вариантов расклад становился радужным. Не одна и не две и даже не три точки зрения сошлись, чтобы определить верный путь развития науки!

— И что случилось дальше, — живо спросил шеф, оценивший глубину конфликта.