Последнее представление

– Если о тебе думают плохо, как о человеке, а не о властителе, то, верно, и правда… – он продолжал бормотать самому себе уговоры, а у самого была только одна мысль. Две сотни золотом! За такое плёвое дело!

– Если ты боишься наказаний твоих богов, – чуть мягче добавил Креца, заметив его борьбу с совестью, – то помни, что ты не будешь участвовать в службе. От тебя требуется только представление. Это можно сравнить с… не знаю, уборкой храмового двора. Тебя там так-то вообще никто видеть не должен. А если боишься доносов… так помни, что мы по мнению святейших тоже окажемся преступниками, коли они обо всём узнают.

То, что произойдёт в Осочьей, не выйдет за пределы её ограды.

Фауст виновато улыбнулся.

– Солнце всё видит, мастер. У нас нет богов, которые могут наказать за провинности – это дело дозорных. Но я должен понимать, что делаю благое дело, а не просто соблазнился наградой. Так что я, и правда, поговорю с деревенскими. И, если они меня убедят, что твоя власть – благо, я останусь в деревне до ночи, – пока он говорил, смелость, кажется, снова вернулась.

Теперь он ясно видел, что стоит делать. Даже дрожь из голоса пропала. – А если они недовольны – я уйду отсюда такими путями, что ты меня в жизни не сыщешь. И первой, кого я спрошу, станет Агнешка, которая уже давно стоит около твоих караульных и не может зайти в дом.

Бабулька и правда переминалась с ноги на ногу около самого потрёпанно выглядящего верзилы, то и дело заглядывала в дом и тихонько охала. В руках у неё была подозрительного вида пыльная бутыль и огромная копчёная свиная нога.

Да уж, отправил её за свежей едой…

– Думай, лекарь, – велел голова. – Ты, вроде, честный человек. Я хочу, чтоб ты и во мне не сомневался. Так что вот тебе задаток, – он отстегнул с пояса кошель и положил его на стол, – и ещё кое-что, – из другой сумки на поясе был выужен порядком помятый клочок бумаги. Лотар снял печатку с пальца, повозил ей в уже почти остывших углях, и шлёпнул в углу листа.

– Вы не делаете чернил? – удивлённо спросил Фауст, разглядывая бумажку.

На ней было выцарапано имя подручника, а под ним теперь красовался сажевый оттиск его кольца.

– Делаем, конечно, – снова хохотнул голова, – да только вашими стараниями скоро на коже писать будет дешевле, чем на бумаге. Если это не документ государственной важности, то лучше уж не пачкать попусту. Сажу хоть стереть можно. А этот листок, – он стал неожиданно серьёзен, – ты сохрани. Если тебя здесь кто обидит, покажи его любому караульному.