Незабвенный

Медленный голос усыплял, отуплял, обезболивал. Власть этого голоса была велика. Но удары собственного сердца рвали пленку одури, зажатый в руке лук нагрелся, словно по нему тоже понеслась ревнивая кровь. Танатос не был богом – он был Титаном, которых Олимпийцы одолели в древней и славной битве, до которой Эроту не было никакого дела. Титаны и титаниды вступали в браки, порождали свои подобия, и так заполонили землю, похваляясь своей мощью, что Олимпийцам пришлось их обуздать. Как смогли они расплодиться, если между ними не было любви? А если она была – кто олицетворял ее? До Афродиты, до самого Эрота? Кто?.

.

Это глупость. Все знают – никто. Неразумные титаны расплодились как животные под действием сил матери-земли.

- Ты не можешь… - шагнул вперед Эрот. – Ты не можешь быть неуязвимым! Ты не можешь знать, что такое Любовь. Потому что Любовь – это моя мать, несравненная Афродита.

- Разве?.. - закрыл глаза Танатос. – Все уязвимы в этом старом мире, что движется любовью и войной. В моей груди стучит стальное сердце, и дух железа сладок, точно кровь – древнейшая и лучшая приманка, и вот ты здесь, из горнего чертога примчался на крылах своей тщеты, в мечтах голодных, скрыв в колчане похоть… и ты хотел меня ей поразить? Ты смел подумать, что тебе удастся осуществить господство надо мной? Стреножить Смерть – должно быть это славно.

Кичливое морское божество, что матерью своей ты почитаешь, на этой славе трон поставит свой. Ты говоришь: любовь – ее природа? Любовь, что метит в спину, точно Враг? Не зависть, не алчба? Не тирания? Не месть, что награждает нас уродством и муками, и голодом в ночи? Любовь?. .. Да что вы знаете об этом. Последыши, пустые черепки от некогда разбитого сосуда… О да, я уязвим. Не для тебя.

Танатос раскрыл глаза. Эрот сжал перевязь колчана. Его свежее лицо почернело. Он больше не выглядел подростком – он был Малым Богом, зрелым, злым, страшным в своей разрушительной силе. Он знал, что готов выпустить в Танатоса все свои стрелы – прямо ему в лицо, в острые скулы, в бледные полные губы, и по одной стреле в каждый расширенный, обесценивший его глаз.

Глаза Танатоса знали и видели нечто такое, что для Эрота было недоступно. В противоречие слухам, они не были холодными, бездушными, властными, пустыми. Они были теплыми, как вывернутая черная земля на пахоте, словно изнутри их пожирает скрытый огонь. Они сулили защиту и причиняли невыносимую боль. Потому что никто не мог подчинить их. Кто-то уже отразился в них до Эрота.