Казначей смерти

Последним, что я увидела в толще вод, было лицо Илле.

Она сонно моргала, не понимая, что потревожило её.

«Так рано, мама. Солнце едва тронуло горизонт». — Было ли это воспоминанием или же голосом души Илле? Я тянула Акамалу за собой, всё дальше от дна, дальше от моей дочери, его сестры. Воды забвения нещадно сжимали мои рёбра и горло.

Акамалу был лёгким, как пёрышко, но чем выше мы поднимались, тем тяжелее становилась моя ноша. Я оставила на дне болота не только Илле, но что-то ещё. Нечто важное, ценное, исполненное любви и тепла.

Мои мысли кружили вокруг лакомого куска памяти, точно слепые коршуны, но никак не могли подобраться ближе. Воды забвения взяли свою плату.

Легба ждал нас, чтобы проводить на священную землю. Он улыбнулся Акамалу, и Акамалу неловко улыбнулся в ответ. Он жался ко мне, а я не желала отпускать его руку. Страх перед неизведанным пересилил гнев, и здесь, на поверхности, Акамалу лишь озирался по сторонам, пытаясь понять, где он и кто такой этот человек с яркими голубыми глазами. К сыну по капле возвращались воспоминания.

Я боялась лишь одного — совсем скоро он вспомнит свою смерть.

Я оглядела воды забвения в надежде, что они вернут мне хоть толику того, что успели забрать, но тщетно — кругом простиралось лишь первозданное бесконечное болото, чуждое к мольбам.

Легба снова ухватил ткань мироздания и отдёрнул её, красуясь. Акамалу охнул. Мы вернулись туда, откуда пришли — перекрёсток и старый орешник ждали нас. Небо над головами медленно темнело, вбирая в себя свет.

— Но ты говорил, мы встретимся на священной земле.

Моё племя ушло в Иле-Ифе с рассветом, — сказала я.

— Священна та земля, на которой верят, — возразил Легба. В уголках его удивительных глаз, словно трещины по глине, расползлись морщинки.

Акамалу вдруг принялся трясти меня:

— Мама, что это?!

Я взглянула туда, куда был устремлён его взгляд, и всё внутри меня сжалось от ужаса. Перекрёсток под ногами исчез, зато появились мёртвый бык, ещё пылающий костёр и круг, начертанный шаманом. Круг, в котором лежало бездыханное тело моего сына.

Я хотела было ответить, чтобы успокоить его душу, как вдруг поняла, что больше не чувствую руки Акамалу в своей.

— Где он?! — закричала я.

— Уже внутри. Лишь отчаянный или мстительный дух способен блуждать снаружи. — С этими словами Легба вошёл в круг и, сняв с пояса сушёную тыкву, приложил её к уху Акамалу, выпуская другую часть его души — светоч, принадлежащий миру.

Я увидела сияние, которое тонкой струйкой скользнуло в тело Акамалу.