Казначей смерти

— О, великий! Дай времени моему сыну!

— Дадим, — ответил Ааго шумом тропического ливня, — но ты пойдёшь с нами.

Моя спина покрылась холодным потом. Я с трудом проглотила комок, вставший в горле:

— Пойду! Пойду, куда угодно!

— Ты пойдёшь с нами всюду, куда бы мы ни направились. Как наш казначей.

Я, пересилив благоговейный ужас, подняла глаза.

— Что это значит?

— Нам нужен казначей, Мена. Ты станешь вести счёт.

— Но я не умею…

— Что ж, тогда мы уйдём. — И Ааго развернулся.

— Нет! — в отчаяние крикнула я. — Постой! Я научусь! Я пойду с тобой, только спаси Акамалу! Спаси моего сына!

Я бросила быстрый взгляд на его неподвижное холодное тело.

Перед рассветом он всегда спал крепче, и сильнее всего нуждался в моей защите. Неужели я больше не смогу обнять своё дитя?

Ааго разулыбался, и нечто зловещее мелькнуло в его улыбке.

— Что ж, решено, — сказал он и протянул костлявую руку, помогая мне подняться и встать. Его твёрдые звериные когти оцарапали мне ладонь. — Чьё время ты отдашь сыну?

Снова вопрос Ааго застигнул меня врасплох.

Я и не думала, что мне придётся взять чьё-то время. Но если так было суждено…

— Его, — мой голос не дрогнул, когда я указала на шамана.

Мать научила меня прощению. И я простила брата, однажды столкнувшего меня в воду. Я простила мужа за то, что покорился судьбе. Я простила Илле её безрассудство. Но было то, чего я простить не могла.

— Принеси нам монету, которая у него за поясом, и мы завершим сделку.

Я послушно склонилась над шаманом. Тонкие веки, что закрывали пустые глазницы, дрожали, будто шаман слышал наш разговор.

От этой мысли по моим венам разлился сладкий яд — то было торжество мести. Я пошарила за поясом шамана — его кожа была ещё тёплой, полной жизни — и достала медную монету: такими платили торговцам у большой воды или в городах на священной земле. Края монеты были неровными, а в центре, с одной стороны, отлит крест. Я протянула её Ааго.

— За это он продал время твоего мужа человеку, чей народ зовёт нас Муэрте?

— Он просил у духов богатства, и духи привели белых людей, — кивнула я.

Лучше бы воды забвения отняли у меня тот день. День, когда белый человек, угрожая оружием, забрал Оминла, а Илле вырвалась из моих рук и убежала, чтобы остановить его. Когда её принесли с кровоточащими ранами на спине, а после рассказали мне, что белый человек сёк её, беззащитную и хрупкую, плетью. И когда Оминла попытался защитить дочь, белый человек оглушил его, погрузив связанным в большую лодку, и увёз навсегда.