Игра Герцога

Он занимался языками, как и многие другие строения, принадлежащие зажиточным людям в городе.

Слуги, крича в дыму, метались по первому этажу. Один из них, разбив стекло, выпрыгнул в окно. Авиналий Нилович успел заметить, как снаружи его «приняли» и, повалив в снег, забили ногами.

Из-за выбитого окна первый этаж быстро запылал – огонь получил необходимый ему свежий воздух, и сила его теперь только нарастала. Купец попятился к лестнице, но она была в огне. Перекрестившись, он всё равно рванулся вперёд, крича от получаемых ожогов и сбивая огонь с бороды и одежды.

Чёрный от копоти, Дубровин ворвался на второй этаж в домовую церковь. По-прежнему горели свечи, хотя их огоньки светили маленькими тусклыми точками в густом кадящем дыму.

Все иконы были на месте – супруга не прикоснулась к ним, да и вообще, похоже, всё это время молилась, не думая ни о каких сборах. Все домашние сплотились вокруг неё, жались. Никто не обернулся на хозяина.

По щеке Аваналия Ниловича покатилась слеза. Он вспомнил себя – того самого себя, что какие-то мгновения назад стоял в кабинете, пересчитывал жемчуга, перстни и прочую земную грязь, любовался саркофагом и представлял, как его примут с поклоном братья-староверы.

Он ненавидел себя, и сквозь слёзы и копоть так хотел, но не мог увидеть тёмный лик Спасителя на древней иконе:

– Вспомним же слова апостола Павла: «Предам тело мое, во еже сжещи е!» – холодным голосом произнесла супруга. – Не убоимся же очистительной силы огня сего Божьего! Много наших братьев по вере сами сожгли себя, и мы не убоимся огня! Зверь пришлось в сей мир! Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое! Число его шестьсот шестьдесят шесть! Он ныне здесь!

Огонь объял их со всех сторон.

..

Чёрные лапы дыма вознеслись над Лихоозёрском. Ветер нёс пламя, неся жуткий народный крик:

– Время теперь поквитаться и с самим Еремейкой поганым! Кончились его денёчки! Придадим его геенне огненной!

***

Лесной дед-зыбочник никак не мог отогнать сон.

Глаза, на которых вместо ресниц блестели малахитом тонкие еловые хвоинки, непослушно слипались. Он забрался на привычное место – высокую ветку, и принялся было раскачиваться и теребить ножками, почёсывая мшистое зелёное брюшко. Тут же на волосатые плечики ухнулся белый сыпучий ворох, и дедок, недовольно пробурчав, отряхнулся, будто воробей, чихнул и замер.

Таков уж удел этого маленького, незлобного лесного духа – сидеть, бубнить, да раскачиваться на ветке.