Игра Герцога

Этот дырявый кусочек потемневшей бересты хранил великое завещание Аввакума, и Дубровин уже более десяти лет берёг его, никому не показывая. Теперь же вовсе не изумруды и деньги, которые он тоже заберёт с собой, а этот документ сделает его первым среди старообрядцев везде, куда бы он при прибыл! За то, что сохранил и уберёг считавшуюся утерянной записку Аввакума его и возвеличат, и одарят так, что он легко вернёт, а то и улучшит своё положение.

Он невольно залюбовался саркофагом и представлял будущее – как въедет на тройке в лесной керженский скит, и его примут там почти как самого Спасителя… В этот момент в дверь робко постучали.

Угрюмый бородатый слуга, не смея войти, косноязычно объяснил, что грузовые сани давно запряжены, но выехать на них нет, и не будет никакой возможности.

– Это почему же? – рассвирепел Авиналий Нилович.

– Выгляньте в окошко, – робко ответил тот.

Дубровин поставил ларец на стол, и отодвинул плотную штору. На заднем дворе взволнованно ржали запряжённые кони: их со всех сторон обступила толпа, дёргая за удила.

– Самое верное – запереться бы нам, и выждать…

– Что это за безобразие? – выкрикнул купец.

– Сие народная буря. Неудержимая во хмелю, – тихо ответил слуга. – По отголоскам понял я, что винокурня подверглась разграблению, и…

«А иначе, ну что же… я не стану говорить, что иначе», – вновь роковым эхом прозвучали в голове слова незнакомца.

Авиналий Нилович спрятал в сейф ларцы, убрал туда поглубже и саркофаг, плотно завернув особым прочным материалом – ему не страшны ни вода, ни огонь.

Сейчас он спустится к разбушевавшимся пьяницам, попробует разобраться с ними миролюбиво, а лучше всего – предложить откуп. Пусть даже придётся отдать всё на разграбление, лишь бы позволили уехать. Тогда он вернётся в кабинет, заберёт с собой только один саркофаг с запиской Аввакума. И этого будет достаточно, чтобы не пропасть в нищете и забвении.

«Всю жизнь посвятил борьбе с хмелем, и вот он, змеюга, в кольцо теперь меня взял! – думал он, стуча каблуками сапог по лестнице.

Вспомнил лицо убитого Каргапольского. Даже такое – размозжённое и окровавленное, оно было ему ненавистно. – Не будь проклятой винокурни, не случилось бы сие!»

Он готовил слова – самые радушные, чтобы хоть немного сбавить пыл народного гнева, но этот пыл уже рвался ему навстречу. Шёл, наступая языками пламени…

Никто не собирался дожидаться, когда зажиточный купец выйдет и попробует сказать речь. Особняк облили с четырёх сторон и подожгли.