Песня для тумана

У великой сидхе не вышло даже вырваться из кольца обвивших её рук. Крайнее недоумение сделало фею похожей на растерянного ребёнка. Ульв, не размыкая объятий, потянул зубами шнуровку просторного одеяния друида. Накрыл рукой узкую ладошку Мэб и приложил её к своей груди, горячей, будто очаг в разгар зимы.

Королева уже отчётливо хмурилась, но вырваться больше не пыталась, прислушиваясь к мерному биению сердца, будто лежавшего у неё на ладони.

– Я, фомор из-за Моря Мёртвых, тоже принёс тебе чудесный дар, – произнёс Ульв, ни на секунду не усомнившийся в серьёзности собственных слов.

– И нет во всех трёх мирах волшебства сильнее, чем таящееся в нём. Возьми же его и владей, о великая сидхе.

Ровное сияние сердца цверга коконом окутывало и его самого, и Мэб, прижавшуюся щекой к груди барда.

– Наверное, уже поздно приказывать тебе убираться и не показываться мне на глаза? 

– Слишком поздно, – Ульв снова нашёл её губы своими. Он устал. Устал подавлять бушующее внутри пламя, устал изображать почтительного подданного.

Если вулкан просыпается, рано или поздно это должно закончиться извержением. – моя королева…

Запах Мэб сводил с ума Волка, прикосновения Мэб будоражили Змея, дыхание Мэб стало ветром в крыльях Ворона, молния Мэб отзывалась глухим раскатом грома в Камне, но росинки слёз на ресницах Мэб заставили Барда прерваться и окунуться в беззвёздную бездну глаз женщины, которую он любил.

– Почему ты не сердишься на меня больше? – спросил Ульв, ещё не зная, как отнестись к этому открытию.

– Ты целуешься не настолько плохо, – резко рассмеялась королева и хотела отвернуться, но бард не позволил:  с нежностью игривого волка тёрся о её лицо то губами, то щекой, то носом, попутно смахивая затвердевшие хрусталиками слёзы повелительницы фей. 

– Не-ет, – Ульв пристально всматривался в её глаза, бесстрашно окунаясь в бездну. – Ты недовольна мной, расстроена, раздражена… но не сердишься. Почему? Ты плачешь… как плакала о Кенн Круахе.

Но и тогда ты не рассердилась. Неизвестность мучительна. Ударь, обзови тупым злобным цвергом… лучше болтаться на дереве, подвешенным за собственные кишки, чем быть причиной твоих слёз и терзаться безнаказанностью. 

– Не мне… тебя судить, – проговорила Мэб с таким трудом, будто слова были камнями, которые ей приходится закатывать на крутую нору. – Ты таков, какой есть. Каким всегда был, каким навсегда останешься.