Зима огненная

Ида присела на край скамьи и обняла девочку, крепко прижав к себе худенькое, содрогающееся от тяжелых вздохов тельце.

– О, милая, – проговорила Ида, и голос ее дрогнул, – всякий может в раздражении наговорить ужасных вещей. Я уверена, твоя матушка давно пожалела о сказанном и места себе не находит. Все, что мы говорим в запале – неправда. У тебя прелестное лицо и глаза как звезды, а что худая – так ты еще дитя, я в твоем возрасте вообще была тоньше спицы, – легко солгала Ида. В тринадцать лет она была скорее полновата, но какое это имело значение.

– Я достала тебя из петли, потому что знала: пройдет несколько лет – и ты думать забудешь о твоем горе. Тебя возьмет замуж достойный человек, и ты станешь уважаемой женщиной и будешь жить в любви и почете. Милостью Фоса никто из ужасных варваров даже не взглянет на тебя.

Она как наяву увидела усмешку Баили: «Неужто наше общество так опостылело тебе, милая Ида?». И отвечала, положа руку на сердце, ведь в мыслях своих могла быть честна: мало какое общество мне приятнее вашего, но как могу я сказать это задыхающемуся от отчаяния ребенку.

В объятиях Иды девочка разрыдалась еще горше, и Ида не выпускала ее, легонько поглаживая по волосам. Несчастной это было нужнее, чем любое чародейное искусство.

... Когда за девочкой все же явилась мать, Агата, жена трактирщика, не составляло труда угадать, что в ней борются два желания: отругать дочь на чем свет стоит и, рыдая, заключить в объятия. В конце концов, мать решила сделать все разом и, обнимая девочку, осыпала ее попеременно то бранью, то поцелуями.

Ида подумала, что, будь у нее дети, она ни за что на свете не стала бы их ругать.

Теперь у нее точно больше не осталось тут дела, зато ее присутствия, без сомнения, ждали в другом месте.

Дом Драгацезов располагался неподалеку от дворцового комплекса, чуть севернее Академии. Он утопал в садах ничуть не менее роскошных, чем те, что окружали жилища послов и наемников. С тех пор, как Ида бывала здесь в последний раз, цитрусовые деревья сменили вишня и гранат, а на солнечных прогалинах между деревьями пестрели цветы вида столь диковинного, что Ида затруднялась даже определить их род – лепестки их закручивались наружу, как раковины улиток.

Она полагала, ее не пропустят дальше ворот, но, видимо, Эвфалия сдержала свое слово – стоило Иде назваться, как ее тут же проводили в этот прекрасный сад и оставили в резной беседке. Сам же слуга отправился доложить госпоже о приходе гостьи.