Анастасия де Лузиньян

Чёрный вестник стоял где-то совсем рядом, за рамкой кадра, и беззвучно слышался его мерный скрежещущий голос: ««Подводы прибыли. Выносите мёртвых. Поторапливайтесь, пора на кладбище».

В тон вознице смерти звучали речи в Лиге Наций: «Мы не дадим ни пенни парням из Москвы… из двух зол – голода и большевизма я считаю последний худшим». И это говорил Мирослав Сполайкович – серб, православный, бывший посланник в России. Вот так он спокойно обрекал десятки, если не сотни тысяч человек на голодную смерть!..

– Он нас втянул в войну, – говорили после службы в Александро-Невском храме, – а теперь помогает добивать страну.

Отправить набор продуктов через Американскую администрацию помощи[9] стоило 135 франков – деньги не маленькие! Устроить это – и многое другое, – взялся русский Комитет помощи голодающим, занимавшийся сбором взносов, пожертвований и самообложением эмигрантов. Как съёмщики меблированной комнаты, Настя и Николай обязались отчислять 5 % от месячной арендной платы.

– «Кусочек хлеба»?.. Тогда и от меня примите, – Жан-практикант протянул увесистый пакет из крафт-бумаги. – Как вы будете их пересылать?

– В виде сухарей, с эшелоном Красного Креста. Это проверенный путь – сотрудники Нансена нам сообщают, дошёл ли груз.

– Продуктов хватает?

Ответить «Нет» ей показалось жестоко, но правду сказать следовало.

– Там началось людоедство. А какова будет погода в будущем году… до него надо дожить.

Если весной Жан надеялся, что она выберет Пуату и согласится ехать в Вандею, к заждавшимся подданым, то ближе к зиме он потерял эту надежду. Мадемуазель Нази не говорила пространных речей о бедствиях в России, просто глаза её от голода становились всё больше, всё прозрачнее, всё синее. А в глазах, как в волшебном зеркале, виделся незнакомый мир – тёмно-зелёные дремучие леса, полные чёрных теней, разлив полноводных таинственных рек, гиблые мшистые болота, люди с бородами, женщины в синих и красных платьях, похожие на грелки для чайников.

– Мне кажется, что я вижу вашу страну. Это сверхчувственное. Какие-то топи в густых тростниках, с зеркалами озёр, и утки взлетают над ними. Сосны, высокие, как мачты парусников.

– Это Мещёра, там дом родителей.