Корона Толимана

Тут же предугадывая его дальнейшую фразу, она чуть обернулась и внимательно посмотрела ему в глаза и добавила: — Но я вас все равно не буду называть по имени, даже не просите.

Он рассмеялся по-доброму в ответ.

— Вы прочитали мои мысли. Вы пугаете меня, Наташа.

— Не думаю, что вы из пугливых людей, Михаил Владимирович, — ответила она и вновь отвернулась к мольберту.

Они долго стояли молча. Она, продолжая накидывать широкие мазки на холст, он с удовольствием созерцая чудесный живой пейзаж вокруг и девушку, которую хотелось рассматривать все больше.

— Удивительно, но ваш жеребец стоит смирно, — сказала девушка, заметив, что конь Чернышева находится на прежнем месте, где и оставил его хозяин.

— Султан еще с детства приучен к голосовым командам.

— Вы хотите сказать, что он понимает, что вы говорите ему и выполняет? — удивилась она и обернула к нему лицо.

— Да, — ответил он просто, открыто смотря в ее лучистые глаза. Он хотел добавить, что в основном общается со своим жеребцом телепатически, но подумал, что девушка просто не поймет этого. Оттого вымолвил: — Мне не надо даже пришпоривать его, лишь достаточно сказать слово быстрее и все.

— Не может быть… — пролепетала Наташа.

— Смотрите, — улыбнулся ей граф и, повернувшись к рысаку, тихо велел: — Султан, подойди ко мне.

Под удивленным взором Наташи, караковый жеребец, находившийся неподалеку от них, тут же сдвинулся с места и быстро приблизился к графу.

— Это поразительно, — пролепетала девушка. — А если конь на довольно большом расстоянии от вас?

— На это тоже есть своя тактика, — заметил он.

— Вы научите меня? — спросила она.

— Возможно, если захотите, — сказал он уклончиво.

Они вновь замолчали, и жеребец остался рядом и, наклонив голову, принялся щипать свежую траву.

— Вчера я прочитала интересную статью в Ведомостях, — заметила вдруг Наташа, вновь взявшись за кисть.

Она начала рассказывать про то, что заинтересовало ее, а Михаил вежливо молчал, не отрывая завороженного взора от ее тонкой руки, которая водила по холсту кистью. А она все говорила и говорила, радуясь тому, что может, открыто поделиться своими мыслями с тем, кто бы действительно понял ее речи, а не осуждал, как например, делал ее отец.