Долгая полночь

Жанна вошла внутрь, положила руку на голову одержимого — и тот вздрогнул, словно кто-то резко ударил его по спине. Вскрикнул, открыл широко глаза, повертел головой, как проснулся только что — и с изумлением уставился на колдунью.

— Перекрестись! — велел ему священник, и растерянный узник выполнил приказ. — Восславим же Господа, чья рука исцелила сего несчастного!

Затянули рыцари молитву, а Норроуэй потащил Жанну к себе в шатёр.

— Думаешь, тебя отпустят? — посмеивался он, а цепкая ладонь то и дело проникала под платье, стискивала грудь, гладила живот, и каждое прикосновение словно огнём жгло кожу колдуньи.

Жанна понимала, и только путы удерживали её от того, чтобы не напасть на мужчину тотчас же.

Бросил её сэр Томас в шатре, привязал к деревянной стойке, а сам пировать пошёл. Тогда-то и пролез внутрь маленький юркий человечек, в котором Жанна признала слугу бывшего одержимого, рассёк верёвки узким ножом, сунул его в руки пленнице, поклонился и ушёл. 

Она не стала бежать сразу. Она нарисовала на земле узор, призвала с той стороны сущность, вложила её в тень от полога и принялась ждать. Долго пировали рыцари, но вот стал затихать пьяный гомон, прошелестела ткань, и звёздное небо перекрыла человеческая фигура.

— Где же ты, моя рыжая красавица? — смеясь, позвал сэр Томас, а больше не сказал ничего, потому как на шее его сомкнулись черные узловатые руки. Вылезла сущность из мрака, распахнула алые зенки, оскалилась беззубым ртом и улыбнулась рыцарю. Да только не робкого десятка был Томас Норроуэй: сумел он вытащить кинжал, с каким не расставался, ударил по рукам твари, и тут увидел Жанну.

Без единого слова полоснула ножом она ненавистного рыцаря по лицу, пнула меж ног и юркнула к выходу. Отвязала лошадь сэра Томаса, вскочила в седло и была такова.

И никогда больше его не видела. До сегодняшнего дня.

— ...Можешь не сомневаться, причины у него веские, раз он теперь из-за меня эту повязку таскает, да и жив остался волей случая, не иначе, — закончила Жанна.