Эолова флейта, или Душенька и Курчавый

Эолова флейта, или Душенька и Курчавый

Макс Фарбер

1

   – В общем, так, Гюли. Я долго искала мир, подходящий для твоих экспериментов... И набрела в итоге на одно о-очень странное измерение. Город и два крошечных села неподалёку. Это всё. Всё! Можешь себе вообразить? Целый мир! Они его называют империей...

   – Чем тише, тем лучше, милочка. Меня это вполне устраивает. Только скажи: поэты там, в городе, имеются? Без них, знаешь ли, скучно.

   – Ну-у… Настоящий поэт (так, чтоб от Бога!) там лишь один.

   На скате заснеженной крыши, под тусклыми лучами крохотного михайловского солнца, сидел поручик Розен. Он держал большую кружку с хмельным настоем (початую уже). На нем была простая льняная рубаха, шаровары защитного цвета, шашка и один погон поверх шинели (донельзя истрёпанной, в рыжей грязи).

   Поручик был от Бога наделён талантом – летать. Сам не зная, как это у него получается, он частенько парил над землёй, босиком бегал по облакам, ловил свиней и коров, сбежавших из хлева у ангела Гавриила, и за это получал хорошую плату.

   «Смешно, конечно», – говорил он друзьям-ангелам уже в домашней обстановке. – «Здоровый лоб, с усами, почти под сороковник, – порхает как бабочка! А чо, кру-уто…» И ангелы ржали во всю глотку. Поручика это, правда, отнюдь не волновало.

   Последнее время Розен зачастил в деревню, к старухе Авдеевне. Пил с ней горькую и вечерами вспоминал своего друга -- Курчавого. Старуха тоже тосковала по нему; однако ничего не поделаешь, у Курчавого в столице была служба. Он должен был каждый вечер, на раутах у царицы, зачитывать все новые и новые стихи собственного сочинения; поэтическое искусство давалось Курчавому легко, но на провокационный вопрос, хорошо ли вот так жертвовать своим талантом за-ради государевых слуг, он обычно отвечал не задумываясь.

   Старая же няня считала, что «чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало». Поручик был с нею вполне согласен. Сейчас он подумал, что стоит, наверно, к Авдеевне попроситься в тепло. Розен был привычен к михайловской зиме, и босые ноги у него не мерзли, однако ж под крышею всяко лучше (уютнее… спокойнее…) чем снаружи.