Долгая полночь

На лице гиганта застыла мечтательная улыбка, взгляд его блуждал где-то вдалеке. Казалось, он вовсе не видит гостей, и тем страшнее было смотреть на рукоять espée de guerre[1], торчащую из-за его пояса. Жанну, которая стараниями всё того же мессира де Бриенна неплохо разбиралась в рыцарских железках, обычно искренне веселило это название: меч войны! Как будто другие мечи созданы для мира! Но сейчас смеяться ей не хотелось вовсе.

— Прошу простить мою неучтивость, — сказал блондин, спустившись, — но совершенно случайно мессир Томас назвал ваше имя.

Жанна молчала. Что-то странное было в этом человеке — в походке ли, а может, в движениях рук или слегка хитроватом прищуре глаз — и она не могла понять, что. А непонимание всегда злило её. Но ответить что-то всё же требовалось.

— Быть может, вы и не ошиблись, — сухо сказала она.

— Тогда почту за честь принять вас в той скромной лачуге, которой здесь располагаю. Хоть в нынешнее время, боюсь, и не смогу принять вас достойно. Меня зовут Жан д’Олерон, — он прижал руку к груди и вежливо поклонился.

Колдунья вздрогнула. Д’Олерон? Одержимый? Свободно бродит по улице? Мысли чередой пробежали в её голове и, наверное, проступили на лице — завидев едкую усмешку Томаса Норроуэя, Жанна постаралась взять себя в руки.

— Если вы и одержимый, то явно учтивее тех, с кем мне доводилось встречаться раньше, — проговорила она. Жан засмеялся.

— Дух вселился в моего брата Луи, не в меня. Но хватит вопросов! Лучше уж продолжить за столом. Вы наверняка устали с дороги.

Жанна кивнула. Мессир д’Олерон нравился ей всё больше и больше.

Сэр Томас молча повернулся и пошёл к дверям ратуши.

А через несколько часов впервые за всё это долгое путешествие колдунья наслаждалась жизнью.

Нежась в горячей воде, она жалела лишь о том, что нельзя мочить повязку — и это было единственным, что слегка портило безупречное настроение. Спустя восемь дней, забитых пылью, душным запахом пота и зловонием чумы, эта деревянная бадья казалась раем.