Последний обоз

Вскоре, расстелив на коленях карту, она уже со смехом объясняла дядьке Зую: «Ты глянь, ну мы и гуси перелётные! А ты тоже хорош: я, да на Мари! Видишь вон там, внизу, ручей? Как мы его вчера не заметили? Это Кривражка. Пойдем вниз по течению — и ещё до полудня вылезем на Торговую тропу чуть ниже Коштырей».

Примечания:

* Хивэ-миэс - добрый человек. Передразнивая Добрыню, Торвин таким образом переводит его имя на свой родной язык.

** Се риитаа - по поморийски "хватит".

*** Чистый огонь - добытый трением или принесённый молнией.

**** Вток - металлическая часть, защищающая пятку копья.

***** Льняное полотно считается мощным оберегом от любой враждебной людям магии. Для нечистой силы оно непроницаемо.

О любви и самобульке

Пробираться по бездорожью непросто, даже если знаешь, куда идти. Там, где пеший ящернётся разок да и пролезет, конному требуется свободная от бурелома стёжка. Возку же нужна какая-никакая, но тропа, и прокладывать её — тот ещё труд.

Русло Кривражки по берегам густо обросло молодым ивняком.

Торвин, Нарок, Зуй и Добрыня по очереди становились в голове обоза, чистили путь, и всё же дело шло медленно, слишком медленно. Око перевалило зенит, но никаких намёков на приближение Торговой тропы не появлялось. Наконец, выбрав место поровнее, Торвин скомандовала привал, а сама собралась на разведку.

Перед тем, как уйти, она подошла к Нароку и тихо сказала ему: «Поглядывай. Мы не одни». И, заметив, как её напарник нервно покосился в сторону возка, снисходительно добавила: «Не такое. Обычный человек.

И тащится он за нами уже давно». После Торвин ушла, а Нарок остался за старшего, то есть торчать вооружённым посреди лагеря и сторожить кусты в то время, как остальные заняты всякими нужными и полезными делами. Например, приготовлением обеда.

Тёткиёлкины пироги закончились ещё вчера, а остатки зубаточьего мяса подобрались утром, так что на обед было хлёбово. Нарок заглянул в бурлящий над костром котелок — и вздохнул украдкой. Опять речная вода с луком, крапивой, корешками рогоза и конечно, репой, давно ему опротивевшей, но неизбежной основой любой тормальской еды.

И горсточка чёрной муки для нажористости. Эх…

— Не любишь, — грустно и ласково сказала Омела, помешивая в котелке длинной ложкой.

— Ты о чём? — встревожился Нарок.

— Репу не любишь, я же вижу. А что любишь?

Нарок впервые за долгое время всерьёз задумался о том, что он вообще в жизни любит, и вдруг представил себе родную хату, матушку у печи, сестрёнку, склонившуюся над пяльцами.