Последний обоз

С куста на рукав Нароку вдруг свалилась восьминогая тварюшка размером с мышь, вся состоящая из панциря и зубастых челюстей. Подскочив от омерзения, он щелчком спровадил гадинку обратно в кусты и осторожно покосился на Торвин: заметила ли? Заметила, конечно, но злорадствовать не стала. И то хорошо.

— Недоросточек, — охотно пояснил Добрыня. — Зубатки к концу суши обычно с поросёнка вымахивают. Но попадаются и вот такие, и даже помельче, навроде клеща… Хотя обычных клещей тут, конечно, тоже с избытком.

Нарок с трудом подавил желание немедленно начать чесаться и дал себе слово на первой же длинной стоянке как следует проверить и волосы, и рубаху изнутри. А может, даже разжиться капюшончиком, как у Торвин. А у Добрыни хмуро спросил, кивая на Вольника:

— Этого-то почему за голые бока ни одна зараза не кусает?

— Потому, что я здесь свой, а ты чужак, — со смехом отозвался сам Вольник.

Добрыня посмотрел на шутника укоризненно и ответил:

— Да потому что дурень. Дурни — они сплошь несъедобные, это даже зубатке понятно.

У Вольника Добрынины слова вызвали только новый приступ хохота.

— А если серьёзно, — добавил Добрыня уже для Нарока, — он же настойкой пижмы натирается. Ты разве не чуешь, как от него пасёт?

В Кустецах народу собралось поменьше, чем у Лисьих Нор, зато именно здесь в маленьком торговом караванчике случилось пополнение: один из пришедших на торжок мужиков возвращался из Занорья домой, на Марь, и попросился пристать к обозу.

Звали нового попутчика дядька Зуй, вместе с ним шли две его дочки, Омела и Тиша. Разглядывая их украдкой, Нарок только вздыхал: девушки напоминали два бесформенных рогожных кулька. Различить сестёр между собой можно было разве что по тому, что старшая, Омела, ростом оказалась чуть повыше. Нарока обе явно робели: поймав на себе его взгляд, тут же отворачивались, прикрывали лица концами платков и тихонько хихикали в кулачки.

Все эти наблюдения неизбежно возвращали его мыслями к Ханечке, красавице, весёлой хохотушке и певунье, дочке посадского корчмаря.