Сказка наизнанку

Вот только невдомёк мне было: почему столько крови? Я хотела было встать, но лишь поднялась, в глазах потемнело, и меня словно смыло в холодную, тёмную реку с головой.

Потом вдруг слышу, будто меня из-под воды кто зовёт. Стала вслушиваться, а это — Свит. Его голос. Ругается, как всегда, кричит:

— Ёлка, дура! Помереть решила? А ну открывай глаза! Смотри на меня!

Я послушалась. Смотрю — а там, по ту сторону тёмной воды, действительно, Свит. Сам бледный, глаза как плошки, хлопает меня по щекам и зовёт:

— Ёлка! Ёлка! Смотри на меня!

И лежу я, вроде, уже вовсе не на полу, а на постели, укутанная во все одеяла.

И воды никакой нет. Только всё равно холодно, словно в реке. Свит увидал, что я очнулась, прошептал: «Слава Маэлю, жива», а потом как крикнет:

— Корвин, гони за повитухой! Кривой тупик, дом с птичками на воротах! Живо! Мухой, стрелой, кабанчиком! Одна нога тут — другая там!

Потом он взял кружку с какой-то горячей настойкой, горько пахнущей травами, приподнял меня и начал поить. Я помаленечку отогрелась, и только тут меня словно ударило: дитя-то где? Враз поняла: если с ним что случилось, то я вот прямо сейчас же, на месте умру.

А сынок, видно, тоже по мне заскучал и заплакал. Смотрю — лежит, бедный мой, рядом со мной, завёрнут в Свитову рубаху, личико красненькое, сморщенное, глазёнки голубые…

Я потянулась было к нему, но Свит догадался, сам мне его в руки положил. Я малыша к груди прижала, смотрю и не верю глазам: он головой мотает, водит ротиком туда-сюда, а грудь не берёт. Что за незадача такая? Потом маленький мой нахмурился, бровки сморщил да снова как заревёт! Я смотрю и думаю: «Маэлевы оченьки, это ж вылитый Свит, он точно так бровями делает, прежде чем начать на меня орать.

И меньшой туда же, не успел родиться — уже ругается». А самой и смешно, и жалко его, бедненького, до слёз.

Тут на лестнице послышались шаги, дверь распахнулась, и на пороге нашей каморки показался Корвин, а с ним женщина, пожилая, но как будто не старая. Лицо у ней было доброе, светлое, стан прямой, на голове по-вдовьи повязан старушечий плат.

Она шагнула внутрь, а Корвину ласково сказала:

— Ты ступай, касатик, дальше я сама.

И закрыла дверь у него перед носом.

И сразу в нашу каморку будто Очий луч заглянул. Лёгким шагом повитуха подошла ко мне, сынишку моими же руками верно к груди приложила. Стало так тихо, только слышно, как малыш чуть сопит.

А она улыбнулась и ласково сказала:

— Ну, здравствуй, голубка. Тебя как звать-величать?

— Ёлкой, — едва ответила я.