Очерки истории Ларес

Я позвал тебя, потому что ты знаешь меня лучше, чем они, потому что мы из одной страны и говорим на одном языке. Они принимают меня за другого – они не смогут меня понять.

- Расскажи же мне, что вы нашли?

- Но ты же знаешь всю эту историю с башней? Со старой ведьмой, с царевичем – ее сыном, с тем, за которого меня принимают, ты ведь прочел об этом?

- Да, я прочел, я знаю. Я понял, кого ты имел в виду, сказав, что тебя принимают за другого.

- Молодец, я знал, что ты тоже это сделаешь… Но тогда ты знаешь – эта башня сгорела, остались одни руины, страшные, черные, словно мрачная тень.

Они наводили на жителей такой ужас, что те решили их погрести под грудою камней, выстроили огромную пирамиду… Однако ужас не прошел. Я не поверил им и сказал, что нужно раскопать эту руину, осмотреть ее, похоронить тела сгоревших в ней людей и сравнять ее с землей – тогда ужас пройдет. Они поверили мне…

- И что же?

- Мы сделали это. Мы докопались до основания этих руин и вошли под их своды.

- И что же вы там нашли?

- Обгоревшие кости, несколько черепов, останки какого-то чудища и…

- Что?

- Человека, женщину…

- Сгоревшую?

- Нет, совсем не тронутую огнем.

- Мертвую?

- Нет, живую! То есть… Она была живой, когда мы нашли ее, а потом умерла.

- О боги! Но что это была за женщина?

- Послушай… Именно это я хотел тебе рассказать. Это была царица Олимпиада, жена Филиппа, моя мать.

Юноша отпрянул и застыл, глядя на человека, лежащего перед ним, потрясенно, а тот столь же неотрывно и долго смотрел на него, потом же вздохнул и сказал, чуть отвернув лицо и прикрывая глаза:

- Я позвал тебя еще за тем, чтобы ты мог увидеть мою слабость…

- О нет, постой, - возразил юноша.

– Нет, постой, это чудовищно, то, что ты рассказываешь мне. Так чудовищно, что можно сойти с ума, однако все же скажи мне, как это было, потому что я не могу представить себе этого или в это поверить.

- Я расскажу тебе, да, только сперва дай мне воды. Я хочу пить. Вот здесь кувшин и чаша, но они оставили меня одного, а я лежу и не могу пошевелиться.

- Отчего они оставили тебя одного?

- Я сам виноват, я велел им меня оставить, я хотел побыть один, я хотел только, чтобы ты пришел.

Юноша наполнил чашу водой и поднес ее к губам больного, приподняв его слегка другою рукой, а тот жадно осушил ее до дна. Но его тело, вновь упавшее на подушки, было и правда совершенно слабым и недвижным, оно никак не откликалось на это небольшое усилие. В то же время глаза его лихорадочно сияли.